Сто тайных чувств полностью

Через пять минут мы втроем уже на улице. Мы проходим мимо десятков лотков, торгующих всякой снедью; некоторые оборудованы переносными горелками, другие – самодельными грилями. Прямо на тротуаре покупатели сидят на корточках полукругом, лакомятся лапшой и пельменями. Я дрожу от усталости и волнения. Гуань выбирает продавца, который выливает что-то напоминающее блинное тесто на сковороду, похожую на днище раскаленной бочки.

– Дайте три, – говорит она по-китайски.

Продавец потемневшими пальцами ловко отрывает для нас горячие, только что приготовленные блины, а мы с Саймоном визжим, подбрасывая их, как цирковые жонглеры.

– Сколько? – Гуань открывает кошелек с мелочью.

– Шесть юаней, – говорит продавец блинов.

По моим подсчетам, это чуть больше доллара, очень дешево. По оценке Гуань, цена просто грабительская. Она указывает на другого покупателя.

– С него ты взял всего пятьдесят фэней[54] за блин.

– Разумеется. Он-то местный, а вы трое туристы.

– Что ты такое болтаешь? Я тоже местная!

– Ты? – Торговец хмыкает и цинично окидывает ее взглядом с головы до пят. – И откуда ты?

– Из Чанмяня.

Его брови с подозрением изгибаются:

– Да ладно! И кого ты знаешь в Чанмяне?

Гуань называет несколько имен. Продавец хлопает себя по ляжке.

– У Цзэминь? Ты знаешь У Цзэминя?

– Конечно. В детстве мы жили через дорогу. Как он? Я не видела его больше тридцати лет.

– Его дочь вышла замуж за моего сына!

– Шутишь!

Мужчина смеется:

– Это правда. Два года назад. Моя жена и мать были против этого брака только потому, что невестка из Чанмяня. Но у них старые представления о сельской местности. Они до сих пор верят, что Чанмянь проклят. Лично я не верю. Я не суеверен. Прошлой весной родился ребенок, девочка, но я не против.

– Трудно поверить, что У Цзэминь уже дедушка. Как он?

– Потерял жену, это было лет двадцать назад, когда их отправили в коровники за контрреволюционное мышление[55]. Ему сломали руки, но не мозг. Позже он женился на другой женщине, Ян Линфан.

– Это невозможно! Это младшая сестра моей старой одноклассницы. Я не могу в это поверить! Я до сих пор вижу ее нежной юной девочкой.

– Уже не такая юная и нежная. У нее кожа грубая, как у свиньи. Эта женщина прошла через множество трудностей.

Гуань и продавец продолжают перемывать кости общим знакомым, а мы с Саймоном едим блины, дымящиеся в холодном утреннем воздухе. По вкусу нечто среднее между фокаччей и омлетом с зеленым луком. В конце трапезы Гуань и продавец ведут себя как старые друзья. Гуань обещает передать привет семье и друзьям, он советует, где нанять водителя по хорошей цене.

– Ладно, старший братишка[56], сколько я тебе должна? – спрашивает Гуань.

– Шесть юаней.

– Ай-я! Все равно шесть юаней? Слишком много, слишком много. Я дам тебе два, не больше.

– Давай хотя бы три.

Гуань ворчит, но платит, после этого мы удаляемся. Когда мы проходим полквартала, я шепчу Саймону:

– Тот человек сказал, что Чанмянь проклят.

Гуань слышит меня.

– Тс-с! – шипит она. – Это история тысячелетней давности. Только тупые люди думают, что Чанмянь плохое место.

Я перевожу Саймону, а потом спрашиваю:

– А что там за проклятие?

– Ты не захочешь знать.

Я настаиваю, чтобы она все-таки мне рассказала, а между тем Саймон указывает на первую возможность пофотографировать – рынок под открытым небом, переполненный плетеными корзинами с толстокожими помело, сушеными бобами, чаем из листьев кассии и перцем чили. Я достаю свой «Никон» и начинаю снимать, а Саймон делает записи.

– Клубы едкого дыма от завтрака смешались с утренним туманом, – проговаривает он вслух. – Эй, Оливия, можешь сделать снимок с этой стороны? Сними черепах, черепахи великолепны.

Я делаю глубокий вдох и представляю, что наполняю легкие тем самым воздухом, который вдохновлял моих предков, кем бы они ни были. Поскольку мы вчера добрались уже ближе к ночи, то еще не видели ландшафт Гуйлиня: легендарные карстовые пики, волшебные известняковые пещеры и все другие места, перечисленные в путеводителе как причины, по которым это место в Китае считается «самым прекрасным на планете». Я же готова навести объектив на более прозаичные и монохромные аспекты коммунистической жизни.

В какую бы сторону мы ни свернули, улицы битком набиты ярко одетыми местными жителями и европейцами в спортивных костюмах. Столько народу можно увидеть в Сан-Франциско после победы «Форти найнерс»[57] в Суперкубке. А вокруг нас шумит свободная рыночная экономика. Целая куча всяких торгашей: торговцы безделушками, торговцы счастливыми лотерейными билетами, купонами фондовой биржи, футболками, часами и поддельными кошельками с дизайнерскими логотипами. Еще здесь продаются сувениры для туристов: пуговицы Мао, восемнадцать архатов[58], вырезанные из грецкого ореха, пластиковые будды на любой вкус – истощенные тибетские и упитанные. Как будто Китай променял свою культуру и традиции на худшие атрибуты капитализма: завышенные цены, одноразовые товары и безумие массового рынка, жажду купить то, что есть у всех остальных и что, по сути, никому не нужно.

Ко мне подходит Саймон.