Сто тайных чувств полностью

– Я ни за что не позволю тебе съесть эту сову. Меня не волнует, что мы в Китае!

– Тихо! Тихо! Ты ее напугаешь! – Гуань отодвигает от меня клетку, улыбается, а потом подходит к бетонной стене с видом на реку и ставит клетку сверху. Она мурлычет, обращаясь к сове: – Дружочек, хочешь поехать с нами в Чанмянь? Хочешь забраться со мной на вершину горы, чтобы моя маленькая сестренка посмотрела, как ты улетаешь?

Сова вертит головой и мигает. Я чуть не плачу от радости и вины. Как я могла так плохо подумать про Гуань? Я робко рассказываю Саймону про свою ошибку и щедрость Гуань, но Гуань отмахивается, когда я делаю попытку извиниться.

– Я вернусь на птичий рынок, – говорит Саймон, – сделаю записи, что тут еще экзотичного продают. Пойдешь со мной?

Я качаю головой, не в силах отвести восхищенного взгляда от птицы, которую спасла Гуань.

– Я вернусь через десять – пятнадцать минут.

Саймон уходит, и я замечаю, как по-американски выглядит его походка, особенно здесь, на чужой земле. Он движется в собственном ритме, не подстраивается под толпу.

– Видишь? – Я слышу голос Гуань. – Вон там, – она показывает на конусообразную вершину вдалеке, – недалеко от моей родной деревни есть гора, даже выше той. Мы называем ее «Желание юной девушки» в честь девушки-рабыни, которая сбежала на вершину, а затем улетела с фениксом, своим любовником. Позже она тоже превратилась в феникса и вместе с возлюбленным улетела в вековой сосновый лес. – Она смотрит на меня. – Это просто история. Суеверие.

Меня забавляет, что Гуань считает необходимым это уточнить.

Гуань продолжает:

– Но все девочки в нашей деревне верили в эту сказку не потому, что были глупы, а потому, что питали надежды на лучшую жизнь. Мы верили: если забраться на вершину и загадать желание, оно может сбыться. Итак, мы подращивали птенчиков и сажали их в клетки, которые плели своими руками. Когда птицы были готовы к полету, мы забирались на вершину и выпускали их. Птицы улетали в обитель фениксов и передавали наши желания. – Гуань фыркает. – Большая Ма сказала, что вершина получила название «Желание юной девушки» потому, что на вершину взобралась одна сумасшедшая девчонка, но когда она попыталась взлететь, то рухнула вниз и превратилась в валун. Большая Ма говорила, что именно поэтому у подножия горы так много валунов. Это все глупые девчонки с их несбыточными фантазиями.

Я смеюсь.

Гуань свирепо смотрит на меня, как будто я и есть Большая Ма.

– Нельзя запретить девушкам мечтать. Нет! – восклицает она. – Все должны мечтать. Чтобы дать себе надежду. Перестать мечтать – все равно что согласиться, что ты не сможешь изменить судьбу. Разве это не так?

– Наверное, так.

– Угадай, что я загадала.

– Не знаю. Что же?

– Ну же, угадай.

– Красивого мужа?

– Нет.

– Машину?

Гуань качает головой.

– Джекпот?

Гуань смеется и хлопает меня по руке.

– Все неправильно. Ладно, я скажу тебе! – Она смотрит на горные пики. – Перед отъездом в Америку я подрастила трех птиц, даже не одну, а целых три, чтобы загадать три желания. Я сказала себе: если эти три желания сбудутся, то моя жизнь будет полной чашей, можно умереть счастливой. Первое желание – обрести сестру, которую я смогу любить всем сердцем, и большего мне от нее не нужно. Второе желание – приехать с сестрой в Китай. А третье желание… – голос Гуань дрожит, – чтобы Большая Ма увидела меня и попросила прощения за то, что выгнала меня. – Впервые Гуань показывает, как глубоко переживает незаслуженную обиду. – Я открыла клетку, – продолжает она, – и выпустила трех своих птичек. – Она размахивает руками, как крыльями. – Но один птенчик бесцельно взмахивал крыльями, летал кругами, а потом рухнул на дно. Вот видишь, два моих желания уже сбылись: у меня есть ты, и мы вместе в Китае. Прошлой ночью я поняла, что мое третье желание никогда не сбудется. Большая Ма никогда не попросит у меня прощения… – Она поднимает клетку с совой. – Но теперь у меня есть красивый орел с кошачьей головой, с которым можно отправить новое желание. Когда он улетит, то с ним улетят и все мои старые печали. И мы с тобой будем свободны.

К нам возвращается Саймон:

– Оливия, ты не поверишь, что тут употребляют в пищу!

Мы едем в отель, чтобы нанять машину, которая отвезет одну местную жительницу, двух туристов и одного «орла с кошачьей головой» в Чанмянь.

К девяти утра мы обзавелись водителем. Это обходительный парень, которому не чужда капиталистическая суета.

– Чисто, дешево, быстро, – заявляет он по-китайски, а потом повторяет то же самое для Саймона.

– Что он сказал? – спрашивает Саймон.

– Он демонстрирует, что говорит по-английски.

Наш водитель напоминает мне ловких гонконгских юношей, которые тусуются в модных бильярдных Сан-Франциско: набриолиненные волосы, на мизинце идеально ухоженный ноготь длиной в дюйм, символизирующий, что этому человеку повезло и не нужно надрываться на работе. Он широко улыбается, демонстрируя пожелтевшие от никотина зубы.

– Зовите меня Рокки, – заявляет он по-английски с сильным акцентом. – Как кинозвезду.