Сто тайных чувств полностью

Сова поворачивает голову и пристально смотрит на меня, словно говоря: расслабься, гринго[60], ты в Китае, твои американские идеи тут не работают.

– В Китае, – продолжает Гуань, – ты всегда отвечаешь за кого-то другого, несмотря ни на что. Тебя сбили, это моя вина, ведь ты моя младшая сестра. Теперь понятно?

– Ага, – тихо бормочет Саймон. – Не задавай вопросов.

Сова вцепляется клювом в клетку. Мы проезжаем мимо магазинов, продающих мебель из ротанга и плетеные шляпы, а потом оказываемся на окраине города, где по обеим сторонам дороги тянутся одинаковые крошечные рестораны. Некоторые еще не достроены, их стены покрыты слоями штукатурки и побелки. Судя по ярким рекламным щитам на фасадах, везде потрудился один и тот же художник. Они рекламируют одни и те же фирменные блюда: апельсиновую газировку и дымящийся суп с лапшой. Это конкурентный капитализм, доведенный до удручающей крайности.

Ленивые официантки сидят на корточках снаружи, наблюдая, как наша машина проносится мимо. Какое убогое существование. Их мозги наверняка атрофировались от скуки. Восстают ли они когда-нибудь против абсолютной случайности собственного жребия? Это как получить пустое место на карточке лото и ничего больше.

Саймон яростно что-то строчит. Он тоже видит это отчаяние?

– Что ты там пишешь? – спрашиваю я.

– Про миллиарды и миллиарды неподанных блюд, – отвечает он.

Еще через несколько миль рестораны уступают место простым деревянным ларькам с соломенными крышами, а еще дальше стоят под открытым небом торговцы, которым негде укрыться от влажного холода. Они торчат на обочине дороги, что-то горланят, размахивая авоськами с помело, бутылками домашнего острого соуса. Мы движемся в прошлое в эволюции маркетинга и рекламы. Проезжая через одну деревню, мы видим около дюжины мужчин и женщин, одетых в одинаковые белые хлопчатобумажные куртки. Рядом с ними табуретки, ведра с водой, деревянные ящики для инструментов и раскрашенные вручную вывески. Я не умею читать по-китайски, приходится спросить у Гуань, что там написано.

– Опытный парикмахер, – читает она. – Дополнительно может вскрыть фурункул, срезать мозоли, удалить ушную серу. Два уха по цене одного.

Саймон продолжает делать записи.

– Хотели бы вы быть десятым человеком, предлагающим удалить серную пробку из уха, если даже перед первым никто не останавливается? – Это мое определение бесполезности.

Я помню, однажды у нас возник спор. Я считала, что нельзя сравнивать свое счастье с чужим несчастьем, и Саймон возражал: почему бы и нет. Возможно, мы оба были неправы. Теперь, глядя, как эти люди машут нам, чтобы мы остановились, я чувствую, как мне повезло, что я не занимаюсь удалением серных пробок из чужих ушей. Но я боюсь, что ничем не отличаюсь от этого самого «десятого», который стоит на дороге и ждет, что кто-то остановится именно перед ним.

Я пихаю в бок Саймона:

– Интересно, на что они надеются.

Он насмешливо цедит:

– Ты не видишь границ неба, пока не начинает идти дождь.

Я представляю сотню китайских Икаров, которые мастерят крылья из ушной серы. Нельзя запретить людям мечтать. Они не могут перестать пытаться. Пока они видят небо, им всегда хочется подняться как можно выше.

Расстояние между деревнями и лавочками увеличивается. Гуань дремлет и клюет носом. Она резко просыпается, всхрапывая, всякий раз, когда мы наезжаем на выбоину. Через некоторое время она издает протяжный ритмичный храп, пребывая в блаженном неведении, пока мы мчимся все быстрее по двухполосной дороге. Водитель регулярно обгоняет более медлительные машины, щелкая пальцами в такт музыке. Каждый раз, когда он набирает скорость, сова слегка раскрывает крылья, а затем снова успокаивается в тесной клетке. Я сжимаю руками колени, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, стоит Рокки перестроиться в левый ряд, чтобы совершить обгон. У Саймона напряженное лицо, но, поймав мой взгляд, он всякий раз улыбается.

– Тебе не кажется, что нам стоит попросить его притормозить? – спрашиваю я.

– Да все нормально, не волнуйся! – Слова Саймона звучат снисходительно.

Я сдерживаю желание вступить с ним в спор. Теперь мы обгоняем грузовик с солдатами в зеленой форме, они машут нам, Рокки сигналит, затем резко берет влево. Когда мы проезжаем мимо грузовика, я вижу приближающийся автобус, несущийся на нас, настойчивый гудок становится все громче и громче.

– О господи, господи! – причитаю я, закрываю глаза и чувствую, как Саймон берет меня за руку.

Машина ныряет в правый ряд. Я слышу свист, затем звук удаляющегося автобусного гудка.

– Всё, – шепчу я напряженным голосом. – Я скажу ему, чтобы притормозил.

– Не знаю, Оливия. Он может обидеться.

Я сердито смотрю на Саймона:

– Что? Ты скорее умрешь, чем будешь грубить?

Он изображает беспечность:

– Тут все так водят.

– И что, теперь массовые самоубийства в порядке вещей?

– Ну, мы не видели никаких аварий.

Комок раздражения в моем горле прорывается:

– Почему ты всегда думаешь, что лучше промолчать?! Скажи мне, кто будет собирать осколки после того, как все уже случилось?