Сто тайных чувств полностью

– А?

– Ну, как гостью из иньского мира. Она может навещать тебя.

– Но это не то же самое. – Гуань смотрит в окно. – Мы больше не можем создавать новые воспоминания вместе. Мы не можем изменить прошлое. Только в следующей жизни. – Она тяжело выдыхает, отпуская все несказанные слова.

Пока наша машина с дребезжанием едет по ухабистой дороге, дети на игровой площадке бегут в нашу сторону и прижимаются лицами к решетке ограды.

– Хеллоу-гудбай! Хеллоу-гудбай! – скандируют они.

Я вижу, что Гуань раздавлена горем. Она не плачет, но когда я предложила заказать еду в номер, а не искать на улице варианты подешевле, она с готовностью согласилась.

Саймон снова пытается ее неловко утешить, целует в щеку и оставляет нас вдвоем в нашем номере. Мы ужинаем лазаньей по двенадцать долларов за порцию – просто грабеж по китайским меркам. Гуань с потерянным видом смотрит в тарелку, и ее лицо словно бы открыто всем ветрам. Лично меня это блюдо всегда успокаивает, и я надеюсь, что лазанья придаст мне сил, чтобы успокоить Гуань.

Но что мне сказать? «Большая Ма была прекрасным человеком, нам всем будет ее не хватать»? Это неискренне, ведь мы с Саймоном ее даже не знали. Для меня рассказы Гуань о том, как Большая Ма плохо с ней обращалась, всегда звучали словно материал для мемуаров «Дражайшая тетушка». Но вот Гуань скорбит об этой отвратительной тетке, которая в буквальном смысле оставила на ней шрамы. Почему мы любим матерей, даже если они паршиво о нас заботились? Разве мы рождаемся с пустыми сердцами, ожидая, что пустоту заполнят любой имитацией любви?

Я думаю о собственной матери. Была бы я опустошена, если бы она скончалась? Я чувствую ужас и вину, даже просто размышляя над этим вопросом. Однако если подумать: стала бы я мысленно возвращаться к своему детству, чтобы собрать счастливые воспоминания и обнаружить, что они так же редки, как спелая ежевика на обобранном кусте? Зацеплюсь ли я о шипы, растревожу царицу ос, окруженную обожающими ее трутнями? Прощу ли я мать после смерти, а потом вздохну с облегчением? Или я направлюсь в воображаемую лощину, где у меня идеальная, внимательная и любящая мать, где она обняла бы меня и сказала: «Прости, Оливия. Я была ужасной матерью, действительно дерьмовой. Я не буду тебя винить, если ты меня не простишь». Вот что я хочу услышать. Интересно, что она на самом деле сказала бы мне?

– Лазанья, – неожиданно подает голос Гуань.

– Что?

– Большая Ма спрашивала, что мы кушаем. Говорит, как жаль, не было времени попробовать американскую кухню.

– Лазанья итальянская…

– Ш-ш! Я знаю. Но если скажу ей, будет жалеть, что не увидела Италию… И так слишком много сожалений.

Я наклоняюсь к сестре и тихонько говорю:

– Большая Ма ведь не понимает по-английски?

– Только на чанмяньском диалекте и чуток на языке сердца. Когда она будет мертвой подольше, то выучит получше язык сердца и, может быть, что-то по-английски, – тараторит Гуань, и я рада, что она не тонет в своем горе, ведь я не знала бы, как ее спасти… – Через некоторое время люди мира инь начинают говорить только на языке сердца. Быстрее, проще, никаких недопониманий, как со словами.

– А как он звучит, язык сердца?

– Я тебе уже говорила.

– Да?

– Много раз. Говоришь без участия губ, зубов и языка. С помощью ста тайных чувств.

– Ах, точно, точно. – Я припоминаю обрывки разговоров: те ощущения, относящиеся к примитивным инстинктам, которыми человек обладал до того, как появился язык и высшие функции мозга.

Холодок по спине, мускусный запах, мурашки на коже, яркий румянец – все это из разряда тайных чувств.

– Тайные чувства… – произношу я. – Это когда волосы встают дыбом оттого, что ты напуган?

– Это когда кто-то, кого любишь, напуган.

– Кто-то, кого любишь?

– Да, тайные чувства всегда между двумя людьми. Как можно одному человеку знать тайну? У тебя волосы дыбом оттого, что кто-то узнал тайну.

– А я думала, они называются тайными потому, что люди давным-давно забыли про их существование.

– Да. Они часто забывают про них до смерти.

– То есть это язык призраков.

– Это язык любви. Но не только между любовниками. Это может быть любая другая любовь: между матерью и ребенком, между тетей и племянницей, между подругами, между сестрами, между незнакомцами.

– Незнакомцами? Как можно любить незнакомца?

Гуань улыбается.

– Когда ты впервые встречала Саймона, он был незнакомцем, правильно? Когда я впервые встречала тебя, ты тоже была незнакомкой. А Джорджи! Когда я впервые увидела Джорджи, я сказала себе: «Гуань, откуда ты знаешь этого человека?» И знаешь откуда? Джорджи был моим возлюбленным в прошлой жизни.

– Да ты что? Ибанем?

– Нет! Цзэном!

Я ничего не понимаю, и Гуань поясняет по-китайски:

– Ну же, ты помнишь, тот парень, что приносил мне банки из-под масла.

– А, точно, вспомнила!

– Погоди, Большая Ма, я рассказываю Либби про своего мужа. – Гуань смотрит куда-то за мое плечо. – Да, ты его тоже знаешь… Нет, не в этой жизни, а в прошлой, когда ты была Эрмэй и я у тебя выменивала соль на гусиные яйца.