Сто тайных чувств полностью

– Также нельзя заставлять детей работать, – авторитетно заявляет Гуань. – Правду говорю! Помнишь, ты меня заставляла собирать всякие прутики и палочки на растопку? А я вот помню. Мне зимой приходилось бегать повсюду, туда-сюда, туда-сюда! Пальцы деревенели от холода. А потом ты продавала эту растопку соседям, а деньги оставляла себе. Нет, я тебя не виню. Конечно, я знаю, в те времена всем приходилось много работать. В Америке тебя бы посадили за то, как ты со мной обращалась. А еще за то, сколько раз ты мне давала пощечины и щипала за щеки острыми ногтями. Видишь шрамы, вот, на щеке, две штуки, как крысиный укус. И я снова и снова повторяю, что не отдавала те заплесневелые рисовые лепешки свиньям. Зачем мне сейчас врать? Я же тебе еще тогда сказала, что их стащила сестрица У. Я знаю, потому что видела, как она срезала зеленую плесень. Спроси ее сама. Она, должно быть, уже мертва. Спроси-спроси, почему она соврала, что я якобы их выкинула?!

Следующие десять минут Гуань молчит, и я полагаю, что они с Большой Ма устраивают друг другу испытание, кто кого перемолчит. Но потом я слышу, как Гуань кричит мне по-английски:

– Либби-а! Большая Ма спрашивает меня, можешь ли ты сфотографировать ее? Она говорит, что у нее нет хороших фотографий, пока она еще жива.

Прежде чем я успеваю ответить, Гуань снова переводит с языка инь:

– Сегодня днем лучше всего фотографировать, как она говорит. После того как я надену лучшую одежду, лучшую обувь. – Гуань широко улыбается Большой Ма, затем обращается ко мне: – Большая Ма говорит, что несказанно гордится тем, что в семье есть такой знаменитый фотограф.

– Я не знаменита.

– Не спорь с Большой Ма. Для нее ты знаменитость. Остальное неважно.

Саймон перебирается назад и садится рядом со мной, шепча:

– Ты ведь не собираешься фотографировать труп, правда?

– И как мне отказаться? Извините, я не фотографирую мертвецов, но могу порекомендовать вам того, кто занимается таким?

– Возможно, она не очень фотогенична.

– Не до шуток!

– Ты понимаешь, что Гуань хочет фотографировать Большую Ма, а не сама Большая Ма.

– Зачем говорить очевидные вещи?

– Проверяю твою адекватность, мы же в Китае. Причем всего-то второй день, а уже столько странного приключилось.

Когда мы добираемся до Чанмяня, четыре пожилые женщины подхватывают наши вещи и, со смехом отмахнувшись от протестов, заявляют, что каждая из них сильнее нас, вместе взятых. С пустыми руками мы направляемся через лабиринт вымощенных камнем переулков и узких улочек к дому Большой Ма.

Он был таким же, как и все остальные дома в деревне: одноэтажная хижина, обнесенная стеной из глинобитного кирпича. Гуань открывает деревянные ворота, и мы с Саймоном переступаем через порог. Посреди двора под открытым небом я вижу сухонькую старушку, которая наливает воду в ведро с помощью колонки. Она поднимает глаза, сначала с удивлением, потом с восторгом, увидев Гуань, а потом произносит протяжное «ха-а-а-а-а!», и из открытого рта вырываются облака влажного дыхания. Один ее глаз прищурен, другой вывернут наружу, как у лягушки, высматривающей мух.

Гуань и женщина хватают друг друга за руки. Они тычут друг друга в бок, а затем переходят на стрекочущий чанмяньский диалект. Старуха указывает на рушащуюся стену и осуждающе хмурится, глядя в сторону заброшенного очага. Кажется, она извиняется за плохое состояние дома и за то, что не подготовила банкет и оркестр из сорока человек, чтобы приветствовать нас.

– Это Ду Лили, старый друг нашей семьи, – говорит Гуань нам с Саймоном по-английски. – Вчера она ходила в горы за грибами, а когда вернулась, то оказалось, что я уже приезжала и уехала.

Ду Лили морщится, выражая муку, как будто поняла, как Гуань перевела ее разочарование. Мы сочувственно киваем.

Гуань продолжает:

– Давным-давно мы жили вместе в этом же доме. Говори с ней на путунхуа. Она понимает. – Гуань поворачивается к старухе и объясняет что-то от нашего имени. – Это моя младшая сестра, Либби-а, она говорит на странном китайском языке, в американском стиле, ее мысли и фразы словно бы бегут вспять. Вот увидишь. А вот это ее муж, Саймон, он как глухонемой. Знает только свой английский. Они наполовину китайцы.

– А-а-а-а-ай-я! – Тон Ду Лили говорит либо о шоке, либо об отвращении. – Только наполовину! А как они говорят друг с другом?

– На американском языке, – отвечает Гуань.

– А-а-а-а-ай-я! – Снова в голосе ноты явного отвращения.

Ду Лили осматривает меня так, будто китайская часть моего лица вот-вот отвалится.

– Понимаете немного? – медленно спрашивает она меня на китайском. А когда я киваю, начинает жаловаться быстрее: – Такая худая! Почему ты такая худая? Тс-с! Тс-с! Я думала, в Америке люди много едят.

– Я стараюсь, – возражает Гуань, – а она не ест! Американские девушки все хотят быть худыми.

Затем Ду Лили бросает быстрый взгляд на Саймона.

– О, он как кинозвезда. – Она встает на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть его.

Саймон поворачивается ко мне, приподняв брови:

– Переведи, пожалуйста.

– Она говорит, что ты был бы хорошим мужем для ее дочери.