Сто тайных чувств полностью

– А как я могла ослушаться? Она же старше меня на два месяца.

У меня челюсть отваливается. Старше? Как Гуань может быть старше Ду Лили, ведь та выглядит совсем дряхлой, ей на вид лет сто минимум. Руки у нее грубые и мозолистые. Все лицо покрыто морщинами, а несколько зубов отсутствует. Видимо, так бывает, если не мазаться косметическим маслом после долгого тяжелого дня на рисовых полях.

Ду Лили облизывает губы.

– Я проглотила дюжину, а то и больше. Я ощущала, как они спускаются по горлу, плавают в животе, затем скользят вверх и вниз по моим венам. Они шныряли по моему телу, пока однажды я не слегла с лихорадкой и доктор из большого города не сказал: «Эй, товарищ Ду Лили, ты ела головастиков? У тебя завелись кровяные сосальщики!» – Она смеется, а спустя мгновение говорит уже серьезно: – Иногда я думаю, уж не потому ли на мне никто не захотел жениться. Похоже, причина именно в этом. Все же знают, что я ела головастиков и не смогу родить сына.

Я смотрю на задубевшую от солнечных лучей кожу старухи. Как несправедливо обошлась с ней жизнь.

– Не волнуйся! – Она похлопывает меня по ладони. – Я не виню твою сестру. Я часто даже радовалась, что не вышла замуж. Заботиться о мужчине – это целая куча проблем. Я слышала, что у мужиков половина мозгов между ног болтается! Ха-ха-ха! – Она хватается за промежность и делает несколько шагов, изображая пьяного, а потом становится серьезной. – Однако порой говорю себе: Ду Лили, ты была бы хорошей матерью, да, бдительной и строгой в отношении нравов.

– Иногда дети доставляют много хлопот, – тихо говорю я.

Она соглашается:

– И много душевных страданий.

Дальше мы идем молча. В отличие от Гуань, Ду Лили кажется разумной, трезвомыслящей женщиной, которой можно довериться. Она не общается с миром инь, или, по крайней мере, не говорит об этом. Или общается?

– Ду Лили, а ты видишь призраков? – интересуюсь я.

– В смысле как Гуань? Нет, у меня не такие глаза.

– А кто-то еще в Чанмяне видит призраков?

Она качает головой:

– Только твоя старшая сестра.

– А когда Гуань говорит, что видит призраков, все ей верят?

Ду Лили отводит глаза, ей явно некомфортно.

Я хочу, чтобы она открылась мне?

– Лично я в призраков не верю. Мне кажется, люди видят то, что хотели бы видеть. Призраки – плод их воображения и порождение их желаний. Как считаешь?

– Какая разница, как я считаю?! – Она избегает моего взгляда, наклоняется и вытирает грязь с носка своей туфли. – Дело в том, что долгое время нам диктовали, в кого нам верить. Верьте в божества! Верьте в предков! Верьте в Мао Цзэдуна, в наших партийных лидеров, в павших героев! А я верю во всякие практичные вещи, так меньше проблем. И большинство из местных тоже так делают.

– То есть ты не веришь, что призрак Большой Ма здесь, в Чанмяне? – Мне хочется дожать ее.

Ду Лили дотрагивается до моей руки.

– Большая Ма – моя подруга. Твоя сестра – тоже моя подруга. Я не предала бы нашу дружбу. Может, призрак Большой Ма тут, может, нет. Какая разница? Ты понимаешь?

– Хм…

Мы идем дальше. Укоренится ли когда-нибудь в моем мозгу китайское мышление? Ду Лили хихикает, словно бы слышит меня. Я понимаю, о чем она думает. Я напоминаю ей тех образованных людей, которых отправляли в Чанмянь, умницы и умники со своими собственными идеями. Они пытались разводить мулов, а в итоге выставили себя полными идиотами.

Мы добираемся до ворот, которые ведут к залу общины, как раз в тот момент, когда тяжелые капли дождя начинают барабанить по земле с такой силой, что стук отзывается паникой в груди. Мы мчимся через открытый двор и двойные двери в большую комнату, где холод пронизывает до костей. В воздухе висит затхлая сырость, кажущаяся мне побочным эффектом сотен лет гниения костей. Мягкая осенняя погода, которой славится Гуйлинь, как-то рано свернулась, и, хотя я надела столько слоев одежды, сколько влезло под куртку, зуб на зуб не попадает, а пальцы онемели. Как я буду фотографировать?

Десяток человек в зале рисуют белые траурные транспаранты, украшают стены и столы белыми занавесками и свечами. Их громкие голоса перекрикивают дождь, эхом разносятся по комнате. Гуань стоит рядом с гробом.

Подходя ближе, я понимаю, что не жажду видеть героиню сегодняшней портретной съемки. Я боюсь, что тело изуродовано. Я киваю Гуань, когда оказываюсь в поле ее зрения, а потом заглядываю в гроб и с облегчением вижу, что лицо Большой Ма закрыто листом белой бумаги.

Я стараюсь говорить со всем почтением:

– Видимо, в аварии сильно пострадало лицо.

Гуань кажется озабоченной.

– А, ты про бумагу! – восклицает она по-китайски. – Нет, у нас просто принято накрывать лицо покойникам.

– Зачем?

Гуань склоняет голову набок, как будто ответ должен снизойти с небес и упасть ей в ухо.

– Если бумага колыхнется, – поясняет она, – значит, человек еще дышит и еще рано хоронить тело. Но Большая Ма точно мертва, она мне только что сказала.