Сто тайных чувств полностью

– Неужели Большая Ма действительно так сказала?

Гуань искоса поглядывает на меня и заливается смехом. Я присоединяюсь к ней, радуясь ее сообразительности.

Затем сестра произносит:

– На самом деле Большая Ма велела сделать побольше ее фотографий, но другого ракурса. Сказала, что на получившемся снимке выглядит почти такой же старой, как Ду Лили.

– Гадко так говорить! – Я ошеломлена.

– Ты о чем? – не понимает Гуань.

– Сказать, что Ду Лили выглядит старше Большой Ма.

– Но она старше по крайней мере на пять или шесть лет.

– Как ты можешь! Она моложе тебя.

– Почему ты так думаешь? – Гуань наклоняет голову вбок и внимательно смотрит на меня.

– Ду Лили сама мне сказала.

Гуань разговаривает с безжизненным лицом Большой Ма:

– Я знаю, я знаю. Но поскольку Ду Лили упомянула об этом, мы должны сказать правду. – Гуань подходит ко мне. – Либби-а, теперь я должна сказать тебе секрет.

У меня сжимается желудок.

– Почти пятьдесят лет назад Ду Лили удочерила маленькую девочку, которую нашла на дороге во время гражданской войны. Позже эта девочка умерла, и Ду Лили так обезумела от горя, что поверила, что сама стала дочерью. Я помню это, потому что маленькая девочка была моей подругой, и да, если бы она была жива, она была бы на два месяца моложе меня сейчас, но никак не семидесятивосьмилетней женщиной, как сегодня Ду Лили. И теперь, когда я говорю тебе это… – Гуань замолкает и снова начинает спорить с Большой Ма. – Нет, нет, я не могу ей этого сказать, это слишком.

Я смотрю на Гуань. Затем перевожу взгляд на Большую Ма. Я думаю о том, что сказала Ду Лили. Кому и чему мне верить? Мысли путаются, я словно во сне, где логические нити между предложениями рвутся. Может быть, Ду Лили моложе Гуань. А может, ей семьдесят восемь. Может быть, призрак Большой Ма здесь. Может быть, нет. Все эти вещи истинны и ложны, инь и ян. Какое это имеет значение?

Будь практичной, приказываю я себе. Если лягушки едят насекомых, утки едят лягушек, а рис созревает дважды в год, зачем сомневаться в мире, в котором они живут?

И правда, надо ли ставить под сомнение их мир? Я ведь не китаянка, в отличие от Гуань. Для меня инь и ян никогда не пересекаются. Я не могу принять две противоречивые версии как единую правду.

Когда мы с Гуань возвращаемся в дом Большой Ма, я тихонько спрашиваю:

– А как умерла дочь Ду Лили?

– О, это очень печальная история, – отвечает Гуань на китайском. – Ты вряд ли захочешь слушать.

Дальше мы идем в молчании. Я понимаю, что сестра ждет, чтобы я снова спросила ее, поэтому наконец говорю:

– Рассказывай.

Гуань останавливается и, посмотрев на меня, спрашивает:

– А ты не испугаешься?

Я трясу головой, а сама думаю: как я, черт побери, могу заранее знать, испугаюсь я или нет?!

Когда Гуань начинает говорить, я дрожу, и не от холода.

Ее звали Пампушкой, и нам было по пять лет, когда она утонула. Она была одного со мной роста, но тихоня, а моя тетя постоянно жаловалась, что я болтаю не затыкаясь.

– Если скажешь еще хоть слово, – предупреждала Большая Ма, – я тебя выгоню. Я никогда не обещала твоей матери, что оставлю тебя у себя.

Я тогда была очень тощей, а потому меня прозвали Лепешкой, по-китайски – Баобин. У меня на коленках и локтях вечно красовались ссадины. А Пампушка была пухленькой, руки и ноги в складочках, как у баоцзы с начинкой, приготовленного на пару. Ее на дороге нашла Ду Юнь, так тогда звали Ду Лили. Это Большая Ма дала Пампушке имя Лили, потому что когда она впервые попала в нашу деревню, то повторяла один-единственный слог «лили-лили-лили», словно трели иволги. Лили-лили-лили – вот что вылетало из ее маленького красного рта, как будто она только что надкусила хурму, ожидала чего-то сладкого, а получила горькое. Пампушка смотрела на мир, как птенец, выпучив черные глаза в ожидании опасности.

Никто, кроме меня, не знал, почему она такая, потому что Ду Лили никогда не говорила, по крайней мере словами. Но вечером, когда свет ламп плясал на потолке и стенах, ее маленькие белые ручки говорили лучше всяких слов. Они двигались вместе с тенями, парили, словно бледные птицы в облаках. Большая Ма смотрела и качала головой: ай-я, как странно, как странно. Ду Юнь смеялась, словно идиотка, попавшая на спектакль. Только я поняла рассказ Пампушки. Я поняла, что ее руки не от мира сего. Понимаешь, я тогда еще не сильно удалилась от своей прошлой жизни и вспомнила, что когда-то была духом, покинувшим эту землю в теле птицы.

В лицо Ду Юнь все в деревне улыбались и дразнили: «Эта твоя Пампушка странноватая». Но за пределами двора они шептали гнилые слова, которые перелетали через стену и попадали мне в уши.

– Эта девчонка настолько избалована, что у нее крыша поехала, – сказал наш сосед по фамилии У.

– У нее наверняка родители из буржуазии. Ду Юнь надо почаще бить ее, по крайней мере три раза в день, – говорил второй.

– Она одержима.

– Мертвый японский летчик упал с неба и застрял в ее теле. Поэтому она не может говорить по-китайски, только хрюкает и машет руками, как подбитый самолет.