Сто тайных чувств полностью

– Да она просто дурочка, – заявил еще один сосед. – У нее голова пустая, как тыква.

Но, по мнению Ду Юнь, Пампушка не говорила, потому что Ду Юнь общалась со всеми за нее. Мать всегда знает, что лучше для дочери, говорила она, не так ли? Что ей следует есть, что думать и чувствовать. Что касается рук Пампушки, танцующих с тенями, то это лишнее доказательство, как однажды заявила Ду Юнь, того, что ее предки были придворными дамами.

Большая Ма хмыкнула:

– Васа! Так у девчонки контрреволюционные руки, руки, которые когда-нибудь отрубят. Лучше бы она научилась зажимать одним пальцем ноздрю и сморкаться в ладонь.

Только одна черта Пампушки огорчила Ду Юнь. Девочка ненавидела лягушек. Лягушек сочно-зеленого цвета размером с ее кулак.

В сумерках, когда слышно было, как они кряхтят, будто призрачные ворота, Большая Ма и Ду Юнь хватали ведра и шли по залитым водой полям. Лягушки, затаив дыхание, пытались спастись молчанием. Но вскоре они уже не могли больше сдерживать свои желания и квакали еще громче, чем прежде, чтобы любовь нашла их.

– Кто вообще может полюбить этих тварей? – шутила Ду Юнь.

А Большая Ма всегда отвечала:

– Я, но уже зажаренных!

Они с легкостью ловили этих любвеобильных созданий, складывали их в ведра, блестящие в свете восходящей луны.

К утру Большая Ма и Ду Юнь стояли у дороги и кричали:

– Лягушки! Только что пойманные лягушки! Десяток за юань!

В это время мы с Пампушкой сидели на перевернутых ведрах, подперев подбородки ладонями, не шевелясь и просто чувствуя, как восходит солнце, как оно греет с одного бока щеку, руку, ногу…

Сколько бы ни было покупателей, Большая Ма и Ду Юнь всегда оставляли не менее дюжины лягушек нам самим пообедать. Ближе к полудню мы плелись домой, неся семь пустых ведер и одно наполовину полное. На кухне во дворе Большая Ма разводила огонь. Ду Юнь хватала лягушку из ведра, а Пампушка в ужасе пряталась за моей спиной. Я чувствовала, как ее грудь вздымается вверх и вниз, судорожно двигается, как лягушка, которая извивается всем телом в руке Ду Юнь, раздувая горло.

– Смотрите внимательно и учитесь! – говорила нам с Пампушкой Ду Юнь. – Это лучший способ приготовить лягушку.

Она переворачивала лягушку на спину, быстро засовывала острый конец ножниц ей в задний проход и молниеносным движением делала разрез до самого горла. Затем ее большой палец погружался в щель, и одним быстрым рывком наружу выскальзывали кишки, полные комаров и серебристо-голубых мух. Еще одним рывком она снимала с лягушки кожу в направлении от головы к нижним лапам, и та оставалась висеть на пальце Ду Юнь, как помятый костюм древнего воина. Затем она разрубала лягушку на куски, выкидывая голову. Пока Ду Юнь очищала этих лягушек, одну за другой, Пампушка закусывала кулак, словно это был мешок с песком, не дающий реке выйти из берегов. Так что крик не вырывался наружу. Ду Юнь видела страдание на лице Пампушки и нараспев произносила самым нежным тоном:

– Детка, подожди еще чуть-чуть. Мамочка скоро тебя накормит.

Только я знала, какие слова застряли во рту Пампушки. В ее взгляде я читала то, что ей довелось когда-то увидеть так ясно, как будто ее воспоминания стали моими. Ее мать и отца убили, освежевав, отделив их кожу от плоти. А Пампушка наблюдала за происходящим с ветки, спрятавшись высоко на дереве, куда ее посадил отец. Рядом истошно кричала иволга, отгоняя Пампушку от гнезда. Но Пампушка не издала ни звука, ни крика, ни даже всхлипа, потому что пообещала матери молчать. Вот почему Пампушка не говорила. Она обещала матери.

Через двенадцать минут двенадцать разделанных лягушек и их шкурки уже шкварчали на сковороде в раскаленном масле, масло было таким горячим, что лапки так и норовили выпрыгнуть наружу, и Ду Юнь ловила их свободной рукой, не переставая помешивать. Вот так замечательно она умела готовить лягушек!

Но у Пампушки не было аппетита, чтобы оценить мастерство приемной матери. В тусклом свете она наблюдала, как мы жадно вгрызаемся в этих вкуснейших созданий, отрывая крошечные кусочки мяса от малюсеньких, словно иглы вышивальщиц, косточек. Вкуснее всего были жареные шкурки, мягкие и ароматные. После шкурок мне больше всего нравились хрустящие и упругие косточки.

Ду Юнь часто отрывалась от еды и звала свою приемную дочь:

– Не капризничай, золотце, иди покушай.

Но Пампушка продолжала размахивать в воздухе руками, паря вместе с тенями. Ду Юнь расстраивалась из-за того, что дочь не пробовала ее коронное блюдо. Вы бы видели лицо Ду Юнь – столько любви к сиротке, которую она нашла на дороге. И я знаю, что Пампушка пыталась полюбить Ду Юнь остатками сердца. Она ходила по деревне хвостиком за Ду Юнь, тянула к новой матери ручонку. Но в те ночи, когда квакали лягушки, когда Ду Юнь хватала свои ведра, Пампушка забивалась в угол, съеживалась и пела: лили-лили-лили.