Сто тайных чувств полностью

Много недель я пугала всех, кто слышал мой голос. Со мной никто не разговаривал. Меня никто не трогал. Со мной никто не играл. Они смотрели, как я ем. Они смотрели, как я иду по переулку. Смотрели, как я плачу.

Однажды ночью я проснулась в темноте и увидела Ду Юнь, сидящую у моей кровати и умоляющую нараспев:

– Пампушка, золотце, вернись домой к маме.

Она взяла мои руки, поднесла их к свече. Когда я отдернул их назад, она начала размахивать руками в воздухе – такая неуклюжая, такая отчаянная, такая грустная птица со сломанными крыльями.

Думаю, именно тогда она уверовала, что она и есть дочь. Вот как бывает, когда у тебя в сердце камень и ты не можешь выплакать его и не можешь отпустить. Многие люди в нашей деревне проглатывали такие камни, так что они всё понимали. Они притворились, что я не призрак. Они притворялись, что я всегда была пухленькой, а Пампушка – тощенькой. Сделали вид, что ничего не случилось с женщиной, которая теперь называла себя Ду Лили.

Со временем снова пошли дожди, затем начались наводнения, появились новые лидеры, которые сказали, что мы должны больше работать, чтобы смыть четыре старых, построить четыре новых[63]. Урожаи росли, лягушки квакали, времена года сменялись, пока все не изменилось и снова не стало прежним.

Однажды женщина из соседней деревни спросила Большую Ма:

– Эй, а почему ты зовешь эту толстушку Лепешкой? Лепешки же плоские!

Большая Ма посмотрела на меня, пытаясь вспомнить.

– Когда-то она была тощей, потому что не ела лягушек. А теперь ест и не может остановиться.

Понимаешь, все решили не вспоминать. А потом действительно забыли. Они забыли тот год без паводка. Забыли, что Ду Лили когда-то звали Ду Юнь. Забыли, какая именно девочка утонула.

Большая Ма по-прежнему била меня, только теперь я была упитанной и ее тумаки не причиняли мне такой боли, как раньше.

Посмотри на эти пальцы и руки. Иногда даже мне кажется, что они всегда были моими. Не приснилось ли мне, что у меня раньше было другое тело, не перепутала ли я этот сон с реальностью?

Но потом я вспоминала другой сон. В этом сне я попала в иньский мир. Видела много-много всего. Стаи птиц, одни прилетают, другие улетают. Пампушка парит со своими мамой и папой. Все лягушки, которых я когда-либо съела, снова обросли шкуркой. Я поняла, что умерла, и мне не терпелось увидеть свою маму. Но, не успев найти ее, я увидела, что кто-то бежит ко мне. Это была Пампушка, и на ее лице застыли гнев и тревога.

– Ты должна вернуться! – закричала она. – Я появлюсь на свет через семь лет. Все уже предначертано.

Она трясла меня, трясла, пока я не вспомнила. Я полетела обратно в мир смертных. Я пыталась вернуться в свое тело, протиснуться туда, но оно все было искорежено, мое бедное тощее тельце. Дождь прекратился. Вышло солнце. Ду Юнь и Большая Ма сняли крышки с гробов. Скорее, скорее, что мне делать?

Так скажи мне, Либби-а, я поступила неправильно? У меня не было выбора. Как иначе я сдержала бы обещание, данное тебе?

– Теперь помнишь? – спросила Гуань.

Я зачарованно гляжу на ее пухлые щеки и изгиб маленького рта. Такое впечатление, будто я смотрю на голограмму: где-то под блестящей поверхностью трехмерного изображения спрятана утонувшая девочка.

– Нет, – говорю я.

Может, Гуань – вернее, эта женщина, которая выдает себя за мою сестру, – была просто психически неуравновешенной особой, которая уверовала, что она Гуань?! А настоящая Гуань утонула в детстве? Это объясняло бы несоответствие между тощенькой девчушкой на фото, которую показал нам отец, и упитанной девицей, которую мы встретили в аэропорту, а заодно и то, что Гуань ни капли не похожа на нас с братьями.

Моя детская мечта сбылась! Настоящая Гуань умерла, а деревня отправила нам другую девочку, решив, что никто не заметит разницы между призраком и той, кто считает себя призраком. Но Гуань не может перестать быть моей сестрой. Что, если ужасная травма, пережитая в детстве, заставила ее поверить, что она поменялась с кем-то телами? Но даже если генетически мы с ней не родственницы, разве она мне не сестра? Сестра, конечно. Но мне хочется знать, какая часть ее истории правда.

Гуань улыбается, сжимая мне руку. Она указывает на птиц, летающих над головой. Если бы она заявила, что это слоны, тогда, по крайней мере, ее безумие было бы понятным. Кто может сказать мне правду? Ду Лили? Она такая же безумная, как и Гуань. Большая Ма мертва. В деревне не осталось людей такого возраста, кто помнил бы события тех лет, но при этом говорит на чем-то, кроме чанмяньского диалекта. Но если бы они говорили на путунхуа, как я задам вопрос? «Эй, пардон, а моя сестра действительно мне сестра? Она призрак или просто сбрендила?» Но мне некогда решать, как поступить. Мы входим через ворота в дом Большой Ма.