Сто тайных чувств полностью

Я рассматриваю двор. Кирпичные стены – отличный фон. Мне нравится оранжевый оттенок, шероховатая текстура. Посреди двора растет какое-то чахленькое деревце, ему в кадре делать нечего. Свинарник можно использовать для переднего плана – он красиво расположен на правой стороне двора под навесом из соломенных веток. Простое строение в деревенском стиле, как ясли в детской рождественской пьесе. Но вместо Иисуса, Марии и Иосифа там три свиньи, копающиеся в навозе, и полдюжины цыплят, у одного нет лапки, у второго отсутствует часть клюва.

Я пританцовываю вокруг объекта съемки, то приближаясь, то удаляясь. Краем глаза замечаю помойное ведро, полное сероватой рисовой каши и мух, и яму, откуда исходит мерзкое зловоние и в которой копошатся какие-то гадкие твари, похожие на вареный рис. Это опарыши.

Жизнь в Чанмяне теперь кажется пустой. Мне же нужно «предварительно визуализировать» момент и чтобы спонтанность совпала с данностью. Но перед моим мысленным взором – только состоятельные читатели, лениво листающие шикарный журнал о путешествиях с вылизанными пасторальными фотографиями страны третьего мира. Я знаю, что люди хотят увидеть. Вот почему моя работа обычно кажется предварительно отредактированной до безопасной скучности. Дело не в том, что я хочу делать заведомо нелестные фотографии. Какой в этом смысл? Они не будут пользоваться спросом, а даже если бы и пользовались, то жесткий реализм создал бы у читателей превратное впечатление, что Китай – это сплошная антисанитария и нищета. Я ненавижу себя за то, что пропиталась американской культурой настолько, чтобы выносить подобные суждения. Я всегда редактирую реальный мир? Ради кого?

Да ну его, этот журнал! Пусть катится к черту со своими правильными или неправильными впечатлениями. Я проверила свет и установила нужную экспозицию. Постараюсь изо всех сил поймать момент, ощущение от происходящего.

Тут я замечаю Ду Лили, которая присела рядом с колонкой и набирает воду в кастрюлю. Я кружу над ней, фокусируюсь и начинаю снимать. Но, увидев камеру, она вскакивает, позирует и поддергивает зеленую куртку. Не слишком-то спонтанно.

– Вы не должны застывать на месте, – призываю я ее. – Двигайтесь. Не обращайте на меня внимания. Делайте что хотите.

Она кивает, затем идет по двору, чтобы забыть о присутствии камеры, любуется табуреткой, указывает на корзины, висящие на дереве, восхищается топором, покрытым грязью, словно демонстрирует бесценные национальные сокровища.

– Раз, два, три! – считаю я на своем ломаном китайском и делаю несколько снимков, лишь бы ее уважить. – Отлично. Спасибо!

Ду Лили явно озадачена.

– Я что-то не то сделала? – спрашивает она плаксивым голосом.

А! Она ждала вспышки и щелчка затвора, но ничего этого «лейка» не производит. Тогда я решаюсь на маленькую ложь.

– Так я же не снимаю, – поясняю я. – Я просто присматриваю хорошие варианты. Чисто для тренировки.

Она с облегчением улыбается и тащится обратно к свинарнику. Когда Ду Лили открывает ворота, свиньи хрюкают и бегут к ней, задрав морды, вынюхивая еду. Несколько кур осторожно кружат вокруг нее с той же целью.

– Мне нужна толстенькая! – говорит Ду Лили, обдумывая, кого же выбрать.

Я крадусь по двору, как вор, стараясь оставаться незаметной, пока ищу наилучшее сочетание объекта, света, фона и кадра. Солнце садится еще на один градус, и теперь лучи пробиваются через навес из веток, бросая теплый свет на лицо Ду Лили. Мои инстинкты берут верх.

Я чувствую сдвиг, мощь, исходящую от отказа всё и вся контролировать. Сейчас я снимаю на одном дыхании. В отличие от других камер, которые оставляют меня слепой при открытом затворе, эта позволяет увидеть момент, который я снимаю: размытая рука Ду Лили хватает цыпочку, суматоха среди других цыплят, свиньи поворачиваются в унисон, как марширующий оркестр. Тут же Саймон – я делаю несколько снимков, к которым он придумает подписи. Как в старые времена, когда мы привыкли работать в одном ритме друг с другом. Только сейчас он не в своем обычном режиме. Его глаза горят неистовым огнем.

Саймон смотрит на меня и улыбается. Я поворачиваю камеру обратно к Ду Лили. Она идет к колонке с кричащей курочкой в руке, держит ее над белой миской, стоящей на скамейке. Ее левая рука крепко сжимает шею птицы. В другой руке маленький нож. Как, черт возьми, она собирается отрубить этим голову? В видоискатель я вижу, как Ду Лили прижимает лезвие к шее и начинает медленно пилить. Кровь брызжет тонкой струйкой. Мы с птицей обе ошарашены. Она подвешивает курочку так, что ее шея вытянута вниз, и кровь начинает стекать в миску. На заднем плане верещат свиньи. Они кричат, как испуганные люди. Кто-то однажды сказал мне, что у свиней может начаться лихорадка, когда их ведут на бойню, и они достаточно умны, чтобы осознавать свою судьбу. И теперь мне интересно, могут ли они также сочувствовать боли умирающей цыпочки. Это свидетельство разума или души? Несмотря на все открытые сердца и пересадки почек, которые мне доводилось фотографировать, сейчас меня тошнит. Но я продолжаю жать на кнопку.