Чтобы покончить с этим вечером, добавим, что тогда произошел один случай, несколько дней спустя переосмыслившийся и не перестававший меня удивлять; он поссорил меня с Блоком и заключал в себе одно из тех странных противоречий, объяснение которым отыщется в конце этого тома («Содом» I). Итак, в гостях у г-жи де Вильпаризи Блок непрестанно расхваливал мне приветливость г-на де Шарлюса, который, встречаясь с ним на улице, смотрел ему прямо в глаза, как будто был с ним знаком или хотел познакомиться и прекрасно знал, кто он такой. Слыша это, я поначалу улыбался, потому что в Бальбеке тот же Блок с большой яростью отзывался о том же г-не де Шарлюсе. И я подумал, что Блок, точь-в-точь как его отец знал Берготта, знает барона только «в лицо». А взгляд, который кажется ему приветливым, на самом деле просто рассеянный. Но Блок углубился в такие подробности и с такой уверенностью утверждал, будто два или три раза г-н де Шарлюс чуть было с ним не заговорил, что, помня, как на обратном пути от г-жи де Вильпаризи рассказывал о нем барону, а тот меня о нем расспрашивал, я предположил, что Блок не лжет; видимо, г-н де Шарлюс понял, что это он и есть, что он мой друг и тому подобное… Итак, через некоторое время, в театре, я попросил у г-на де Шарлюса позволения познакомить его с Блоком, и, заручившись его согласием, пошел искать моего приятеля. Но как только г-н де Шарлюс его заметил, на лице у него на миг изобразилось изумление, тут же сменившееся жгучей яростью. Он не только не протянул Блоку руки, но на каждую его реплику отвечал с видом все более заносчивым и тоном все более раздраженным и обидным. Так что Блок, которому, по его собственным словам, г-н де Шарлюс прежде только улыбался, вообразил, будто я, кратко рекомендуя друга перед церемонией знакомства согласно протоколу, милому сердцу г-на де Шарлюса, не столько расхвалил его, сколько оклеветал. Блок отошел от нас обессилевший, как будто долго пытался оседлать норовистую лошадь, которая вот-вот закусит удила, или плыть навстречу волнам, без конца швыряющим пловца назад, на гальку; после этого он полгода со мной не разговаривал.
Дни, предшествовавшие обеду с г-жой де Стермариа, не принесли мне радости, я еле их пережил. Вообще, чем меньше времени отделяет нас от события, к которому мы стремимся, тем дольше тянется это время, потому что мы прикладываем к нему более короткую мерку или просто все время пытаемся его измерить. Говорят, папство меряет время столетиями и даже не особенно их считает, поскольку цель его бесконечно далека. Меня же от моей цели отделяли три дня, счет у меня шел на секунды, воображение рисовало мне начало ласк, доводящих вас до безумия, когда рядом с вами нет женщины, которая могла бы их завершить (не все вообще ласки, а именно эти). И в сущности, если правда, что вообще трудность в достижении желаемого увеличивает желание (именно трудность: невозможность его разрушает), все же, когда желание чисто физическое, уверенность, что оно скоро и непременно осуществится, волнует ничуть не меньше, чем неуверенность; уверенность почти так же, как беспокойное сомнение, превращает ожидание неизбежного наслаждения в нестерпимую муку: пока вы ждете, вы мысленно тысячи раз достигаете желаемого, то и дело воспроизводите его в воображении, и время ожидания распадается для вас на такие же крошечные отрезки, как если бы вас терзала тревога.
