— А вы уверены, что ничего не путаете и точно имеете в виду моего деверя Паламеда? — добавила герцогиня с бесцеремонностью, слегка оттенявшей ее простоту. — Он, конечно, любит тайну, но это как-то уж чересчур.
Я отвечал, что совершенно уверен и что г-н де Шарлюс, должно быть, не расслышал моего имени.
— Ну что ж, я вас покидаю, — с ноткой сожаления в голосе произнесла герцогиня Германтская. — Мне нужно на минутку заглянуть к принцессе де Линь. Вы туда не едете? Нет, вы не любите бывать в свете? Как же вы правы, это скука смертная. Но что поделаешь, я должна там появиться. Она моя кузина, некрасиво ее огорчать. А все-таки жаль, что вы не едете, это с моей стороны чистый эгоизм, я могла бы вас захватить с собой, а потом даже завезти домой. Итак, до свидания, предвкушаю нашу встречу в пятницу.
Ладно еще, что г-н де Шарлюс покраснел, когда г-н д’Аржанкур заметил его в моем обществе. Но я никак не мог понять, с какой стати он уверял свою невестку, столь его ценившую, будто мы с ним незнакомы — ведь наше знакомство было так естественно, поскольку я знал его тетушку и его племянника.
Скажу в заключение, что в каком-то смысле герцогиня Германтская обладала истинным величием, заключавшимся в том, что она совершенно выбрасывала из головы то, что другие на ее месте не стали бы забывать. Она отнеслась ко мне с такой благородной и естественной сердечностью, как будто я никогда не надоедал ей, не выслеживал ее, не ходил за ней хвостом во время ее утренних прогулок, как будто мой ежедневный поклон никогда не вызывал у нее яростного раздражения, как будто она никогда не огрызалась на Сен-Лу, уговаривавшего ее позвать меня в гости. Мало того, что она не тратила времени на объяснения задним числом, на недоговоренности или намеки, мало того, что в теперешней ее приветливости не было ни оглядки на прошлое, ни умолчаний — она держалась с таким достоинством, с таким горделивым прямодушием, что все неудовольствие, какое она могла испытывать по отношению к кому-нибудь в прошлом, обращалось в пепел, и сам этот пепел оказывался так глубоко погребен в ее памяти, или во всяком случае во всем ее поведении, что при взгляде на ее лицо сразу становилось ясно: то, что для многих других было бы поводом для приступов холодности, для нареканий, — все это она отстранила от себя с непередаваемой простотой, и словно вернула своим отношениям с этим человеком первозданную чистоту.
Я был воистину поражен переменой, произошедшей в ней по отношению ко мне, но, кроме того, меня поразило, что еще гораздо бóльшие перемены произошли во мне самом. Ведь были времена, когда ради того, чтобы найти в себе силы жить дальше, мне нужно было строить все новые планы, как проникнуть к ней в дом, и искать, кто бы мог ввести меня туда, а потом, когда я добьюсь этого первого блаженства, помог мне достичь и многих других, которых требовало мое ненасытное сердце. Только из-за того, что ничего мне не удавалось, я поехал в Донсьер к Сен-Лу. А теперь я волновался из-за того, что узнал из его письма, но это касалось г-жи де Стермариа, а не герцогини Германтской.
