Мне нужно было овладеть г-жой де Стермариа, потому что к этому воображаемому наслаждению уже несколько дней настойчиво и беспрестанно готовили меня мои желания — именно к этому и никакому другому (то есть ни с какой другой женщиной); само наслаждение было только осуществлением желания, уже возникшего раньше; ведь наслаждение не остается неизменным, оно меняется под воздействием множества узоров, в которые складываются мечты, по прихоти воспоминаний, взлетов и падений чувственности, чередования бродящих в нас желаний, тех, что, исполнившись, успокаиваются и дремлют, пока мы чуть-чуть не забудем, какое разочарование испытали, когда добились своего; я уже свернул с большой дороги общих вожделений и углубился в тропу одного особого желания; теперь, чтобы мечтать о чем-то другом, мне бы пришлось слишком долго брести назад, чтобы вернуться на большую дорогу и свернуть на другую тропу. Я пригласил г-жу де Стермариа пообедать на острове в Булонском лесу и теперь каждую минуту воображал, каким наслаждением будет овладеть ею там. Если бы я пообедал на этом острове без г-жи де Стермариа, все было бы, разумеется, испорчено, хотя, пожалуй, если бы я обедал пускай с нею же, но в другом месте, это тоже было бы уже не то. Впрочем, идея наслаждения поселяется у нас в воображении раньше, чем какая-то отдельная женщина или определенный женский тип. Именно эта идея требует подходящего персонажа, а также и места; она вызывает в нашем прихотливом сознании попеременно ту или эту женщину, то или это место, ту или эту комнату, причем в другой раз мы бы ими пренебрегли. Порождения нашей идеи, женщины иной раз непременно сочетаются с широкой кроватью, в которой так уютно с ними рядом, а иной раз, для пущей таинственности, им для ласки требуется листва на ветру, ночь, река, такие же легкие и ускользающие, как они сами.
Разумеется, давно уже, задолго до того, как пришло письмо от Сен-Лу, а о г-же де Стермариа еще и речи не было, мне казалось, что остров в Булонском лесу создан для наслаждения, потому что сам я ходил туда грустить о том, что у меня-то нет на примете ничего подобного. В последние летние недели по берегам озера, по дороге к этому островку, гуляют парижанки, еще не уехавшие из города; и в надежде увидать, как мимо проходит девушка, в которую вы влюбились на последнем в этом году балу и больше не встретите ее ни в каком собрании до будущей весны, вы бродите там, понятия не имея, где ее найти, и даже не зная, не уехала ли она из Парижа. Вот так, накануне или даже на другой день после отъезда любимого существа, вы проходите вдоль трепещущих вод по этим прекрасным аллеям, где уже, подобно последней розе, расцвел первый багряный лист, и вглядываетесь в горизонт, а там, согласно приему, обратному приемам устройства панорам, в которых восковые человечки на первом плане придают расписанным стенам ротонды иллюзорную глубину и объемность, ваши глаза блуждают, перебегая с ухоженного парка на природные высоты Медона и горы Мон-Валерьен и не зная, где провести между ними границу, так что дикая природа вторгается в садовое искусство и вы мысленно распространяете его прикрасы далеко за пределы парка; так редкие птицы, возросшие на свободе в ботаническом саду, иной раз с крылатой беспечностью вносят свою экзотическую ноту в соседнюю рощицу. Между последним летним праздником и зимним изгнанием мы тоскливо обходим это романтическое королевство ненадежных встреч и любовной меланхолии, и, если окажется, что оно расположено вне всякой географии, это удивит нас не больше, чем если бы в Версале на высоте террасы, где над всем пейзажем возвышается обсерватория, вокруг которой на фоне синего неба собираются облака в стиле ван дер Мейлена, мы обнаружили, что деревни, едва различимые за большим каналом, там, где вновь начинается природа, на ослепительном, словно море, горизонте, называются Флерюс или Неймеген[226].
А когда проехал последний экипаж и чувствуешь с болью, что он уже не вернется, идешь ужинать на остров; над дрожащими тополями, что немолчно напоминают о вечерних тайнах, не предлагая разгадок, розовое облако набрасывает последний живой оттенок на усмиренное небо. Несколько капель дождя беззвучно падают в воду, древнюю, но божественно младенческую, по-прежнему хранящую дух и цвет времени, поминутно теряющую из виду облики облаков и цветов. А когда кончается бессмысленная борьба герани против сгущающихся сумерек, борьба, от которой вспыхивают краски ее лепестков, засыпающий остров обволакивает туман, и вы прогуливаетесь в сырой темноте вдоль воды, где разве что лебедь бесшумно проскользит и удивит вас, как ночью в постели удивляют широко открытые глаза и улыбка ребенка, о котором вы думали, что он спит. Чувствуешь себя таким одиноким, кажется, что тебя занесло так далеко на край земли, что еще больше жаждешь, чтобы с тобой рядом была влюбленная женщина.
