— Пока не забыл, — сказал он, — мой дядя Шарлюс хотел с тобой о чем-то поговорить. Я обещал, что пришлю тебя к нему завтра вечером.
— А я как раз хотел тебе о нем что-то рассказать. Но завтра вечером я обедаю у твоей тетки, герцогини Германтской.
— Да, завтра у Орианы оглушительная пирушка. Меня не пригласили. Но мой дядя Паламед хочет, чтобы ты туда не ходил. А нельзя отказаться? В любом случае поезжай к нему после ужина. По-моему, ему очень хочется тебя повидать. Часам к одиннадцати ты вполне можешь к нему успеть. В одиннадцать, не забудь, я берусь его предупредить. Он очень обидчив. Если не придешь, он рассердится. А у Орианы все всегда кончается рано. Если поужинаешь и уйдешь, вполне успеешь к одиннадцати к дяде. Кстати, мне самому надо было повидаться с Орианой насчет моего назначения в Марокко, я бы хотел его поменять. Она такая обязательная в подобных вопросах, а генерал де Сен-Жозеф, от которого это зависит, во всем ее слушается. Но не говори ей. Я шепнул словечко принцессе Пармской, все уладится само собой. Ах, в Марокко очень интересно! Многое хотелось бы тебе рассказать. Люди там отнюдь не дураки. Не глупее нас с тобой.
— Кстати, как по-твоему, немцы не доведут дело до войны?
— Нет, хотя они раздражены и в сущности имеют право. Но император — человек мирный. Они все время пугают нас войной, чтобы мы уступили. Это как в покере. Принц Монако, агент Вильгельма II, конфиденциально сообщил нам, что Германия набросится на нас, если мы не уступим. Поэтому мы уступаем[238]. Но если бы не уступили, никакой войны бы не было. Ты не представляешь, каким космическим ужасом обернулась бы сегодня война. Это была бы катастрофа похуже «Потопа» и «Сумерек богов»[239]. Только окончилась бы скорей.
Он говорил со мной о дружбе, о родстве душ, о сожалениях, хотя, как все подобные путешественники, назавтра уезжал на несколько месяцев из города, а потом должен был вернуться в Париж всего на двое суток и окончательно отбыть в Марокко (или еще куда-нибудь); но его сердце принадлежало в тот вечер мне, и слова вырывались прямо из этого пылкого сердца, навевая мне сладкие мечты. Наши редкие встречи наедине навсегда запоминались мне как исключительные события, а эта запомнилась особенно. Для него, как и для меня, это был вечер дружбы. Но боюсь, дружба, которую я питал к нему в тот момент, была не совсем та, какую ему бы хотелось внушать (говорю об этом не без угрызений совести). Я был еще весь под приятным впечатлением от того, как он пронесся ко мне галопом и грациозно приземлился, и все же понимал, что то, чем я любовался, каждое его движение на пути вдоль стены, по банкетке, — все это, пожалуй, проявление не столько даже его индивидуальности, сколько того, что привито ему воспитанием и унаследовано от череды предков.
