Одно из основных достоинств, отличавших аристократию, — безошибочный вкус, не столько в сфере красоты, сколько в области манер, вкус, немедленно подсказывающий светскому человеку (как музыканту, которого просят сыграть незнакомую пьесу) в любых обстоятельствах то чувство и то движение, которых требуют именно эти обстоятельства, и наиболее подобающие им технику и приемы; этот вкус проявляется затем свободно и без опасений, которые парализовали бы юного буржуа, внушили бы ему страх показаться смешным, непристойным или заискивающим перед друзьями; Робера от любых страхов защищало высокомерие; в душе он, конечно, ничего такого не испытывал, но оно жило у него в крови, унаследованное от предков, уверенных, что фамильярность с окружающими может только польстить им и очаровать их; и наконец, ему была присуща благородная щедрость, не сознающая собственных материальных преимуществ (он, швыряя в этом ресторане деньги без счету, в конце концов оказался здесь, как и в других местах, самым любимым и желанным завсегдатаем, что было заметно уже по тому, как рады были ему услужить не только челядь, но и наиболее блестящие молодые люди); эти преимущества свои Робер, фигурально говоря, попирал ногами, как попрал — и в прямом смысле, и символически — алые бархатные банкетки, похожие на роскошную ковровую дорожку, пригодившиеся ему, чтобы как можно проворней и грациозней до меня добраться; аристократизм просвечивал сквозь тело моего друга, не мутное и темное, как мое, а выразительное и прозрачное; так сквозь произведение искусства просвечивает мощная творческая энергия, его создавшая; благодаря этому наследству движения его, пока он легко проносился вдоль стены, были так неуловимы, так прелестны, как движения всадников, изваянных на фризе[240]. «Увы, — подумал бы Робер, — всю молодость я презирал знатное происхождение, чтил только справедливость и духовность, выбирал себе в друзья не тех, кого мне навязывали, а людей неловких и плохо одетых, лишь бы речи их были содержательны, — и что же, неужели во мне видят, и ценят, и помнят не того, кем я всегда старался стать и стал по собственной воле, благодаря собственным заслугам, а человека, ничем не обязанного моим усилиям, не имеющего со мной ничего общего, человека, которого я всегда презирал и старался обуздать; я так любил моего лучшего друга — и что же, неужели он радуется больше всего, когда обнаруживает во мне нечто более общее, чем я сам, и, уверяя меня, будто радуется нашей дружбе, и сам воображая, будто так оно и есть, на самом деле испытывает какое-то бескорыстное интеллектуальное наслаждение, словно любуясь произведением искусства?» Сегодня я думаю, что иногда Роберу приходили в голову такие мысли. В этом он как раз ошибался. Если бы он не любил с такой силой нечто более возвышенное, чем врожденная телесная гибкость и ловкость, если бы не отказался давным-давно от дворянской спеси, в его проворстве проскальзывали бы усилия и тяжеловесность, а в манерах — вульгарность и высокомерие. Ведь г-же де Вильпаризи потребовалась огромная основательность, чтобы в результате умственных усилий в ее разговорах и мемуарах возникло ощущение легкомыслия; вот так для того, чтобы в облике Сен-Лу чувствовалось столько аристократизма, нужно было, чтобы ум его был направлен на высшие цели и не заботился об аристократизме, не занимавшем его мыслей, но одухотворявшем его телесный облик бессознательным благородством. Так что внешняя его изысканность была тесно связана с духовной, без которой она не достигла бы такого совершенства. Чтобы произведение отражало весь блеск заложенной в нем мысли, художнику нет надобности выражать эту мысль словами; пожалуй, даже в отрицании, которое позволяет себе атеист, считающий, что мироздание совершенно и вполне способно обойтись без творца, можно усмотреть высшую похвалу Богу. А кроме того, я хорошо понимал, что в этом прекрасном всаднике, протянувшем вдоль стены фриз своего пробега, я восхищался не только произведением искусства; молодой принц (потомок Екатерины де Фуа, королевы Наварры и внучки Карла VII), которого он покинул ради меня, знатность и состояние, которые он сложил к моим ногам, чванливые и гибкие предки, самоуверенные и хитрые, учтивость, с какой он поспешил окутать мое зябкое тело вигоневым пальто, — разве все это было не то же самое, что старые друзья, которые, как мне казалось, всегда будут стоять между нами и которыми он пожертвовал в угоду собственному выбору, возможному только для высокого ума, пожертвовал с властной свободой, воплощавшейся в каждом его движении и выражавшей истинную дружбу?
