Роберу была присуща фамильярность истинного Германта, но она была изысканной, потому что унаследованное высокомерие, черта сугубо внешняя, у него преобразовалось в бессознательную доброжелательность, в истинное духовное смирение; однако эта же фамильярность могла отдавать вульгарным чванством, и я сознавал это, глядя не на г-на де Шарлюса, у которого на аристократические замашки накладывались изъяны характера, до сих пор мне непонятные, а на герцога Германтского. Но и герцог, в общем так не понравившийся моей бабушке, когда они встретились у г-жи де Вильпаризи, был не чужд древнего величия, которое временами бросалось в глаза, — я убедился в этом, когда пришел к нему на обед на другой день после вечера, проведенного вместе с Сен-Лу.
Сперва я не заметил проблесков этого величия ни у него, ни у герцогини, когда встретился с ними у их тетки; я не замечал их так же, как не заметил разницы между Берма и другими актрисами в первый раз, когда видел ее на сцене, хотя разница между актрисами была бесконечно очевиднее, чем между светскими людьми: ведь отличия тем разительней, чем реальнее и доступнее пониманию предметы сравнения. Жизнь в обществе состоит из тончайших нюансов (поэтому, когда такой правдивый художник, как Сент-Бёв, берется отметить один за другим все нюансы, отличающие салон г-жи Жоффрен от салона г-жи Рекамье или г-жи де Буань[241], все эти салоны кажутся такими похожими один на другой, что незаметно для самого автора его исследование доказывает в основном только то, что жизнь салонов пуста и суетна), и все же, точно как это вышло у меня с Берма, когда Германты стали мне безразличны, когда мое воображение перестало окутывать дымкой то немногое, что было в них оригинального, я сумел обнаружить в них эту неуловимую оригинальность.
На приеме у тетки герцогиня не говорила со мной о муже, и я, наслушавшись толков о разводе, понятия не имел, будет ли герцог на обеде. Но очень быстро все выяснилось: среди лакеев, выстроившихся в передней и явно не понимавших, почему я здесь (я был для них того же роду-племени, что дети столяра, то есть относились они ко мне, возможно, лучше, чем к своему хозяину, но считали, что он никогда меня к себе не допустит), я увидел герцога Германтского, который поджидал меня, чтобы встретить на пороге и самолично помочь мне снять пальто.
— Герцогиня Германтская будет на седьмом небе от счастья, — сказал он мне с непререкаемой убедительностью. — Позвольте сюда ваше барахлишко (он любил выражаться по-народному, считая, что это забавно и добродушно). Жена боялась, что мы вас не дождемся, хоть и выведала у вас заранее, в какой день вы свободны. С утра мы только и делаем, что повторяем друг другу: «Вот увидите, он не придет». Надо сказать, что герцогиня Германтская оказалась проницательнее меня. Вас не так легко залучить, я-то был уверен, что вы нас подведете.
Герцог, по слухам, был скверным мужем, грубым и жестоким, а потому ему вменялось в заслугу — как вменяется в заслугу дурным людям проявление доброты — то, как он произносил слова «герцогиня Германтская», будто простирая над герцогиней крыло своего покровительства, чтобы подчеркнуть, насколько они едины. Он фамильярно схватил меня за руку и счел своим долгом пройтись вместе со мной по гостиным. Нам может понравиться в устах крестьянина какое-нибудь общепринятое выражение, обязанное своим происхождением местной легенде или историческому событию, даже если рассказчик не вполне понимает скрытый в нем намек; вот так и учтивость герцога Германтского, которую он проявлял по отношению ко мне целый вечер, очаровала меня: это были остатки старинных манер, отдававших более всего XVII веком. Люди минувших времен кажутся нам неимоверно далекими. Мы не смеем подозревать, что за пределами умыслов, которые они выражают открыто, у них могут быть другие, менее явные; мы удивляемся, обнаружив такие же чувства, как у нас, у гомеровского героя, или искусную военную хитрость у Ганнибала в битве при Каннах, когда он выдвинул вперед фланг, чтобы неожиданно окружить противника; мы будто воображаем, что поэт и полководец так же далеки от нас, как звери, которых мы видим в зоологическом саду. Даже если взять придворных Людовика XIV, когда мы видим, какой учтивостью проникнуты их письма к кому-нибудь, кто ниже их рангом и ничем не может им быть полезен, мы поражаемся, внезапно осознавая, что у этих знатных вельмож имелись убеждения, руководившие ими, хоть они никогда и не высказывали их напрямую, в том числе убеждение, что из учтивости следует притворяться, будто испытываешь некоторые чувства, и самым добросовестным образом исполнять некоторые обязанности, налагаемые любезностью.
