Герцогиня Германтская, вероятно, ради умерщвления плоти, в иные вечера наведывалась к принцессе без намерения разделить с ней трапезу, а та весь вечер удерживала ее возле себя, обмениваясь остротами с герцогом. Но когда герцогиня удостаивала посещением ее ужины, принцесса не допускала постоянных гостей и закрывала двери, как только поднимались из-за стола, опасаясь, что недостаточно строгий отбор гостей не понравится взыскательной герцогине. В такие вечера, если ничего не подозревавшие гости как ни в чем не бывало являлись к ее высочеству, привратник объявлял: «Ее королевское высочество нынче вечером не принимает», и гость удалялся. Впрочем, многие друзья принцессы знали заранее, что такого-то числа их не пригласят. Допускали тех, кто входил в особый разряд, закрытый для многих, мечтавших в него попасть. Те, кто допущен не был, могли с большей или меньшей уверенностью назвать избранных и оскорбленным тоном говорили друг другу: «Вы же знаете, Ориана Германтская всегда привозит с собой весь свой штаб». С помощью тех, кто состоял в этом штабе, принцесса Пармская старалась окружить герцогиню стеной, ограждавшей ее от тех, кто едва ли сумел бы ей понравиться. Но некоторым любимым друзьям герцогини, некоторым членам этого блестящего «штаба» принцесса Пармская затруднялась оказывать любезности, поскольку они-то вели себя с ней весьма бесцеремонно. Принцесса, конечно, вполне допускала, что общество герцогини Германтской может быть людям приятнее, чем ее собственное. Она не могла не замечать, что в приемные дни у герцогини всегда была давка и что сама она часто встречала там двух-трех особ королевской крови, которые к ней самой только завозили визитную карточку. Уж она и остроты Орианы запоминала, и платья ее копировала, и пирожные с клубникой подавала, и все равно ей случалось просидеть целый день в обществе одной фрейлины и одного советника иностранной дипломатической миссии. Кроме того, некоторые (например, Сванн в свое время), никогда не упуская случая заехать часа на два к герцогине, принцессе Пармской наносили визит раз в два года, а потому принцессе, даже ради того, чтобы порадовать Ориану, не очень-то хотелось делать какому-то там Сванну авансы, приглашая его к обеду. Короче, приглашая герцогиню, принцесса Пармская всегда приходила в замешательство и терзалась опасениями, что Ориане у нее все придется не по вкусу. Зато, причем по той же самой причине, приезжая на обед к герцогине, принцесса Пармская заранее была уверена, что все будет прекрасно, восхитительно, и боялась только, что не сумеет оценить, запомнить, угодить, усвоить идеи, привлечь людей. Так что моя персона раздразнила ее любопытство и алчность не меньше, чем какой-нибудь новый способ украшения стола гирляндами фруктов; но она не знала, украшение стола или мое присутствие составляет особую прелесть и главный секрет успеха тех приемов, которые устраивает Ориана, и, терзаясь сомнениями, решила в следующий раз, когда пригласит гостей к ужину, испробовать и то и другое. На самом деле восхищение и любопытство принцессы были вполне оправданы тем, что, с некоторой опаской, дрожью и восторгом окунаясь в эту смешную, опасную, возбуждающую стихию (как на пляже — в волны у берега, о которых инструкторы по плаванью предупреждают, что они опасны, потому что никто из этих инструкторов сам плавать не умеет), она выныривала бодрая, счастливая, помолодевшая, и называлась эта стихия остроумием Германтов. Остроумие Германтов было нечто несуществующее, как квадратура круга, если верить герцогине, которая считала, что она одна наделена остроумием Германтов, а между тем все они славились своим остроумием, как Тур паштетами, а Реймс бисквитами. Разумеется, свойства интеллекта передаются иными способами, чем цвет волос или цвет лица; этим остроумием обладали некоторые близкие друзья герцогини, не связанные с ней узами родства, зато кое-каким Германтам, вообще невосприимчивым к какому бы то ни было остроумию, оно никак не давалось. Обладателей остроумия Германтов, не состоявших в родстве с герцогиней, объединяло то, что все это были люди, блестяще одаренные, но жертвовавшие искусством, дипломатией, парламентским красноречием, военным делом ради жизни в своем тесном кружке. Этот их выбор объяснялся, возможно, некоторой нехваткой оригинальности, или инициативы, или воли, или здоровья, или удачи — или снобизмом.
