Иногда (но скорее в виде исключения) салон Германтов оказывался камнем преткновения для карьеры его завсегдатаев вопреки их желанию. Среди пострадавших был один врач, был художник, был дипломат — им всем сулили блестящее будущее, но они не сумели добиться успеха на своих поприщах, даром что талантами превосходили многих и многих, а все потому, что из-за близости к Германтам первые двое прослыли светскими щеголями, а третий реакционером, что помешало признанию всех троих в профессиональной среде. Античная тога и красная шапочка, облекающие и увенчивающие членов университетских избирательных коллегий, — это не что иное (или во всяком случае, еще недавно было не что иное), как чисто внешний пережиток прошлого, с его тупой ограниченностью и упрямым сектантством. Под своими шапочками с золотыми кистями, как иудейские первосвященники под островерхими колпаками, эти «профессора» еще в годы, предшествовавшие делу Дрейфуса, замыкались в суровом фарисействе. Дю Бульбон был в душе артистической натурой, но его спасало то, что он не любил светской жизни. Котар ходил к Вердюренам. Однако г-жа Вердюрен была его пациентка, к тому же его хранила ее вульгарность, и потом, у себя он принимал только медицинский факультет, и над их пирушками витал запах карболки. А в прекрасно организованных сословиях (где, кстати, неукоснительное следование предрассудкам — лишь плата за безупречную честность, за самые что ни на есть возвышенные нравственные принципы, ослабевающие в более толерантной среде, где больше свободы и люди быстрее развращаются) какой-нибудь профессор в алой атласной мантии, подбитой горностаем, точь-в-точь похожей на мантию венецианского дожа, то есть герцога, запертого в своем дворце, был добродетелен, истово верен благороднейшим принципам, но и безжалостен к любому чужаку не меньше, чем другой герцог, Сен-Симон, грозный в своей безупречности. Светский врач, о котором мы упомянули, оказался чужаком в профессиональном кругу: у него были другие манеры, он общался с другими людьми. Бедняга, не желая, чтобы коллеги обвинили его, что он их презирает (что для светского человека само по себе было бы абсурдом!), из лучших побуждений прятал от них герцогиню Германтскую и в надежде их обезоружить устраивал смешанные обеды, где горсточка медиков тонула в толпе светских людей. Он не знал, что подписал этим свой приговор, вернее, узнавал каждый раз, когда Совету десяти[278] (хотя и несколько более многочисленному) предстояло заполнить открывшуюся на кафедре вакансию: из роковой урны всегда появлялось имя более обычного, хоть и ничем не выдающегося врача, и на древнем Медицинском факультете раздавалось «вето», торжественное и смехотворное, как «juro», с которым на устах умер Мольер[279]. Та же судьба постигла художника, которого навсегда отнесли к «светским щеголям», между тем как светские щеголи, баловавшиеся искусством, добивались-таки, чтобы их считали художниками; то же случилось с дипломатом, у которого оказалось слишком много знакомых реакционеров.
Но такое случалось очень редко. Типичным выдающимся человеком, из каких в основном состоял салон Германтов, был тот, кто добровольно (или, по крайней мере, сам он верил, что добровольно) отказался от всего прочего, от всего, что не сочеталось с остроумием Германтов, с учтивостью Германтов, с неуловимым очарованием, нестерпимым для любого мало-мальски централизованного «сообщества».
А те, кто знал, что когда-то один из завсегдатаев салона герцогини был удостоен золотой медали Парижского салона, а другой, секретарь Ассоциации адвокатов, блистательно дебютировал в Палате, а третий искусно служил Франции в должности поверенного в делах, вероятно, считали неудачниками этих людей, за последние двадцать лет ничего не совершивших. Но таких, кто знал, было очень немного, а сами эти люди считали свои старые заслуги пустяками в силу того же самого остроумия Германтов, ведь оно велело обзывать занудами, педантами или, наоборот, мальчиками на побегушках блестящих министров за то, что кто-то из них был несколько напыщен, кто-то слишком любил каламбуры, и даром что их прославляли в газетах, герцогиня Германтская зевала в их обществе и всем своим видом выражала нетерпение, если хозяйка дома неосторожно усаживала кого-нибудь из них с ней рядом. Герцогиня ни во что не ставила выдающихся государственных мужей, а потому ее друзья, отказавшиеся продвигаться по государственной или военной службе и не пожелавшие блистать в судебной палате, верили, что сделали правильный выбор: они каждый день приходили к ней запросто, как добрые друзья, поболтать и пообедать, встречали ее у венценосных особ, которых, впрочем, не слишком-то ценили, если, конечно, верить их собственным словам, но посреди всеобщего веселья несли на себе печать меланхолии, несколько противоречившей их уверенности.
