— Запрем женщин в купе, сами вступим в разговор. Мы европейцы, нас тронуть права не имеют.
— Вы говорите о правах? — итальянский профессор сделался неистов. — О каком праве думали, когда заигрывали с Путиным? Брюссельской писаниной завалили Европу! Застрелят в чертовой степи! Украинцы еще явились! Харон!
— Успокойтесь, Бруно. Война — это война.
— Послушайте, Астольф, если вы знали, что происходит, почему не предупредили? Это возмутительно!
Как ни странно, Марк Рихтер испытал облегчение. Раньше было непонятно, зачем он едет в Россию. Решение нелепое: Москву он забыл, друзей растерял, брату помочь не сможет, жить негде, семью оставил в другой стране. Ни знания, накопленные в университетах, ни опыт европейской жизни — никак не нужны. Чему научился? Раскланиваться с канцлером университета? Вдруг понял: едет на войну. Успокоился.
А поезд все шел, набирая скорость.
Цыгане плотно набились в предоставленные им купе литерного вагона, европейцы осмелели, вступили в беседу с украинскими бойцами. Лишь анархист Кристоф сидел тихо, чувствовал опасность, исходящую от маленького вооруженного человека. Польская монашенка расспрашивала комиссара Грищенко о гуманитарных миссиях батальона «Харон», и Грищенко отвечал сочным сметанным басом. Алистер Балтимор пришел в себя, винные пары рассеялись, галерист даже разговорился с огненной женщиной.
Разговаривали в вагоне на том диком наречии, что возникло в последние десятилетия в Восточной Европе, когда исковерканный интернациональными махинациями английский впустил в себя славянские идиомы, а славянские языки стали использовать английские слова, спрягая на славянский манер. Все понимали друг друга, как крестоносцы понимали сарацин, русские — немцев, а украинцы — шведов. То был лающий язык войны, lingua bellum. Промежуточным языком траншей владели все. Исключение составлял начальник политотдела, комиссар Грищенко, выражавшийся столь наукообразно, что его язык не поддавался никакому дополнительному усложнению.
— Вектор на сближение с европейской цивилизацией намечен давно, — втолковывал Грищенко польской монахине, — толерантное отношение к авангардным тенденциям в искусстве…
Монашка не поднимала глаз.
С Лилианой Близнюк галерист Балтимор разговорился на чистейшем английском: выяснилось, что амазонка «Харона» владеет им в совершенстве.
— Ваша фамилия мне знакома. У меня был друг, коллекционер Близнюк.
— Мой отец — знаток авангарда.
— Продолжает собирать коллекцию?
— Отец был украинским послом на Антигуа. Сейчас в Швейцарии, коллекция там.
— Оу! — когда британец говорит «оу», в этом и сдержанное удивление, и уважение, и признание того, что достижений следовало ожидать.
— Вы спасли цыган от насилия? Организуете для них палаточный лагерь? — интересовалась Соня Куркулис у сочного комиссара Грищенко.
— В наши планы, — объяснил ей Грищенко, — входит устройство нового мира в целом. Украина — это флагман обновленной Европы.
— Да-да! И будете снабжать цыганских детей горячей пищей?
— Сало раздавать детям будете? — спросил грубый анархист Кристоф. — Или все сало себе заберете?
Кристоф Гроб знал, что говорить о сале в присутствии украинцев — значит оскорбить их национальное чувство. Сказал про сало нарочно.
— Да что знаешь о сале? — вскипел командир, — тебя самого… — он хотел добавить, что Кристофа неплохо бы пустить на сало, но, вглядевшись в костлявого анархиста, оборвал фразу.
— Сала на всех никогда не хватает, — сказал серый каменный человек.
— Приоритетной задачей является переформатирование узловых вопросов культурного дискурса, — Грищенко увел разговор прочь от сала, и Соня Куркулис преданно кивала.
— Началась война, — сказал Рихтер и сам поразился, как буднично это прозвучало. — Сало достанется немногим.
— Все проще, — сказал усталый серый человек с лицом монумента, — есть судьба народа, за которую выпало отвечать нам. И за сало тоже придется ответить.
— У вас фамилия особая. Вы потомок гетмана Мельниченко?
— Какая разница. Гетман или не гетман, у всех судьба одна.
В его интонации, даже в тембре голоса Рихтер услышал нечто созвучное манере речи Каштанова.
— Гетман посылает умирать, а солдат умирает.
— Это не так. — Человек с каменным лицом глядел прямо в глаза Рихтеру и медленно говорил: — Все умирают. Без приказа. Просто так случилось.
— Выбрали так?
— Народ не выбирает. Народ просто есть. Мы умрем, но знаем, за что умираем. За волю украинского народа. И за наше сало. Умирать никому не хочется. Но придется.
Слова медленно выходили из тяжелых губ.
— Неужели совсем нет выбора?
— Вы разве не слышали никогда, что бывает так, что выбора нет?
И Рихтер промолчал. Он знал по себе, что наступает такой момент, что выбора не остается.
— Вы нам не оставили выбора, — сказал Микола Мельниченко. — Вы сделали так, что мы должны умереть.
