Ахим фон Арним перекатывал в памяти обрывки оксфордских бесед. Когда-нибудь, когда военные действия будут уже позади, вспомним с улыбкой прения и пожурим тех, кто не был готов к очистительной миссии. Украинские патриоты последовательны — их право на жесткое решение вопроса несомненно. Русский оккупант будет ликвидирован, стерт в прах, а тех, кто останется в живых, будем заставлять произносить слово «паляниця». «Паляниця» — название украинского хлеба, слово, которое русский не в силах выговорить: гортань оккупанта не приспособлена для мелодичного слова. Будем привязывать к столбам и настаивать: «Ласково просимо: скажи „паляниця“! Трудно? Ну, старайся, москалик, это тебе не Пушкина читать! Памятники имперским поэтикам мы уже сковырнули, очередь за тобой». А если кто не сможет сказать «паляниця», такого человека будут прилюдно сечь плетью на площади.
И в самом деле, думал фон Арним, все настолько просто, что одним словом «паляниця» можно объяснить совершенно все.
— Пора заканчивать вашу операцию, — сказал фон Арним.
— Заканчивать надо, — согласился Василий. — Так я хоть сейчас. Ужас, что такое. Одни русские других русских убивают. Кто стравил?
Ахим фон Арним улыбнулся.
Василий всякий раз, принося еду, задерживался, рассказывал новости. Там, наверху, над его подвалом, оккупанты тешили себя победными реляциями, смешные наивные оккупанты. И Ахим фон Арним в ожидании бури, идущей с Запада, расспрашивал о новостях фронта.
Так Ахим фон Арним услышал и про медсестру-француженку, из тех визитеров, кто приехал в Россию из Оксфорда. Некая Жанна Рамбуйе присоединилась к санитарному поезду и сейчас работает на Донбассе. Приехала в Россию и изменила Западу. Уж не супруга ли Астольфа Рамбуйе? Что ж, и такое случается. Авантюристка.
В другой раз Василий рассказал о страшном человеке Каштанове, новом офицере в донецком ополчении. По словам Василия, этот самый Каштанов откликался на позывной «Заратустра».
— Мужик в летчики метил, — рассказывал словоохотливый Василий. — Оно и понятно: зарплата у летунов большая. Не вышло. Не прошел, однако, по конкурсу. Тогда он к Оврагову метнулся.
В пилоты захотел. Эта деталь рассмешила фон Арнима. В числе прочего он занимался программой подготовки украинских пилотов: два с половиной года их тренировали для полетов на F-16. Русские ворюги в это время пили французские вина и ездили на Лазурный берег. Теперь поздно искать пилотов.
Такие истории наполняли дни гегельянца. Дни тянулись, время шло, Василий появлялся и исчезал, приходил в восемь утра и в четыре часа дня — с неизменной баландой: мяса, по настоянию узника, не добавляли. Наверху русские оккупанты готовились встретить штурм — тот финальный, очистительный смерч, который сметет несправедливость с лица земли, установит закон. Еще немного. Надо терпеть и ждать. Они сами приползут просить его прощения. Василий, тот, скорее всего, не поймет своим убогим умишком, что следует уже сейчас искать снисхождения. Но те, что поумнее, кинутся просить пощады.
Ахим фон Арним не удивился, когда в неурочное время лязгнул замок, и в его камеру вошел, а точнее, хромая, приволокся Роман Кириллович Рихтер, старик с впалыми щеками и седой щетиной на больном лице.
Ничего удивительного в его появлении фон Арним не нашел. Это был тот самый старик, что заступился за него перед кровожадным Варфоламеевым. Старичок казался милосердным, а он выгоду искал, оказывается. Я-то принял старика за искреннего гуманиста, с брезгливостью подумал гегельянец. А он попросту ловкач. Сейчас они все будут искать моего общества. Понимают, что дни империи сочтены: славяне ищут связей на Западе. Такие маневры — признак того, что русское общество разваливается. Сейчас старик будет вспоминать, что «спас» мне жизнь, станет искать через меня протекцию на Западе. Не следует поддаваться на провокацию. Фон Арним встретил гостя холодным снисходительным взглядом: субъект оборванный, жалкий, грязный.
Гардероб Романа Кирилловича Рихтера и в мирные дни был беден. С тех пор как старого профессора оставила жена, он совершенно не обращал внимания на свой внешний вид. Рубашки стирал, но никогда не гладил, брюки ученого были в пятнах — он постоянно проливал на них чай или суп, если обедал в университетских столовых. За месяцы, проведенные в тюрьме, в подвале у Макара и в катакомбах Бахмута, его одежда превратилась в лохмотья. Нищий, убогий старик — вот реальное лицо так называемой русской интеллигенции, подумал фон Арним с некоторой брезгливостью, но и с жалостью тоже. Но что мог он сделать для несчастного опустившегося человека?
— Благодарю, что спасли меня, — снисходительно сказал Ахим фон Арним. — Впрочем, — добавил он, чтобы русский старик не возгордился, — русские бандиты все равно не осмелились бы тронуть европейца. Человек Запада для дикарей — табу. Инстинктивно варвары понимают, где их место.
Про себя же гегельянец подумал: любопытно, этот старик знает свое место — или нет? Что именно он у меня попросит? И как он оформит свою просьбу?
