Он постарался встретить мародера и насильника сухой усмешкой, бесстрашным взглядом своих до звона хрустальных, честных глаз.
— А вот и началось, — ласково сказал Макар. — А для тебя, фриц, кончилось.
— Варфоламеев запретил меня убивать, — сказал фон Арним.
Гегельянец признает неизбежность закона. Гегельянец считает, что все закон чтят. Нельзя — значит нельзя.
— Так ведь здесь Россия, миленький ты мой, — задушевно сказал Макар. — Хоть запрещай, хоть разрешай, а нет здесь закона.
Вкрадчивой, мягкой походкой, как ходят карманники по рынкам, ополченец приблизился к гегельянцу.
— А ну-ка, открой ротик.
Макар в довоенные времена был сутенером, торговал живым товаром, обучал проституток ремеслу, и сейчас он разговаривал на ласковом, развязном жаргоне сутенера. Своей неприятной короткопалой рукой ополченец взял лицо гегельянца, надавил немцу на щеки и заставил его открыть рот.
Ахим фон Арним оказался не способен противиться вульгарной руке. Его рот беспомощно открылся, как у рыбы на прилавке — у рыбы, которую он, вегетарианец, жалел и не употреблял в пищу.
В рот германскому философу Макар вставил холодное дуло.
— Возьми в ротик, мой хороший, — ласково говорил ополченец.
И если прежде старик Роман Кириллович находился в здравом уме и мог германскому философу помочь, то сейчас старику было не до того — он был занят планами собора. Роман Кириллович думал о другом, и судьба Ахима фон Арнима беспокоила его не более, чем Ахима фон Арнима беспокоила судьба славян.
Уверенность в победе добра над злом покинула фон Арнима.
Затухающим, мерцающим сознанием гегельянец подумал так: а что если закончилась эра Запада, поскольку закончилась эпоха морального превосходства христианской цивилизации над варварством и, соответственно, сделалось противоестественным господство материальное и военное? Эти упыри и вурдалаки не понимают ни Гегеля, ни Канта.
Макар вдвинул дуло револьвера глубоко в горло гегельянца.
Марк Рихтер взялся подсчитывать, как долго длится его путешествие, и сосчитать дни не смог. Только в Бахмуте он уже прожил две недели; разрушенный город был занят русскими войсками, ждали наступления украинской армии. От того, что пришлось менять квартиры, время растянулось и счет сбился. Сперва они спали в общежитии, уцелевшем на окраине. Света в общежитии не было, воды тоже. Кристоф Гроб, деятельный анархист, связался с военными, и военные пригласили их ночевать в укрепленном блиндаже — разумно в случае бомбежки. Спать в блиндаже среди солдат ни Рихтер, ни Рита не смогли: Рихтер не мог выносить разговоры — простые и страшные, — которые вели солдаты, а Рита была единственной женщиной в блиндаже, ей стало неуютно.
— Какие деликатные, однако, люди! — язвил Кристоф. — Путана и пенсионер! Не угодила вам солдатня, вы уж нас простите!
Но дело было не в том, что русские солдаты и уголовники-добровольцы показались Рихтеру чудовищами. Марк Рихтер не увидел в людях с оружием того пугающего, что ожидал увидеть. Солдаты не были фанатиками и не были садистами-душителями, даже патриотами они не показались. Это были люди, согласившиеся с тем, что убийство себе подобных (тем более, что начальство поощряет убийство) есть необходимая работа. Разговоры были простыми, производственными; как на заводе обсуждают технику безопасности, а в университете распределение лекционных часов, так в блиндаже говорили о том, пройдет ли противник заминированный пустырь, сколько человек примерно будет взорвано. Когда Рихтер спрашивал о нашумевшей резне в Буче, ему отвечали разумно и рассудительно. Мысль о том, что трупы гражданских — это «инсценировка» (как уверяла российская пропаганда), не представлялась солдатам сколько бы то ни было существенной.
— Может, и наши убили. А может, укры трупы разложили. По-всякому бывает. Сам не был. Но если бы был, как увижу, кто на другой улице стреляет?
Сказано было здраво, спокойно и равнодушно.
Рихтер спросил у солдата, неужели возможно немотивированное зверство. Спросив, подумал, что собеседник не понимает слово «немотивированное». Но тот понял.
— Есть оружие. Оружие стреляет. Вот ты, дед, ученый? Можешь рассчитать, куда ракета прилетит? Плюс-минус сто метров, верно?
— Но куда направить автомат, ведь можно рассчитать?
— Ты никак не поймешь. Автомат сам по себе не стреляет. Я стреляю. Я и есть оружие. Меня уже направили. Вот в эту сторону направили. А куда я попаду, разбирать потом будем.
— Но в детей?..
Солдат рассказал. Здраво и спокойно. Недалеко отсюда, на окраине Бахмута, он нашел в окопе труп ребенка.
— Девчонка. Лет семь. Застрелили. Кто стрелял, не знаю. А сверху на девчонку положили мертвую собаку. Я так понимаю, что тот, кто убил девчонку, захотел труп спрятать. Закапывать времени не было. Он собаку застрелил и сверху положил. Значит, ему неловко стало.
Слово «неловко» звучало буднично; иного слова солдат не придумал, иного здесь не поставишь.
