Лести и приспособленчества Ахим фон Арним не терпел. Вежливость и воспитанность — да; покорность и предупредительность — безусловно; но показное раболепие он не выносил. Хорошо бы старик сумел сохранить достоинство.
Старый профессор Роман Кириллович шел прямо к американскому немцу, сосредоточенно глядя в лицо пленнику.
— Вы, конечно, помните строки Тютчева, величайшего поэта девятнадцатого века?
Ахим фон Арним недоуменно воззрился на старика.
— Какие строчки?
— Вы еще не догадались?
Средь бурь гражданских и тревоги
Я поздно встал и на дороге
Застигнут ночью Рима был.
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые,
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир.
Старик произносил слова стихотворения не так, как произносят чтецы-артисты. Он словно говорил свои собственные слова, рассуждал.
— Да, тут описано крушение Российской империи, — снисходительно сказал фон Арним.
— Нет, здесь сказано о крушении Римской империи.
— Так ведь Россия — это Третий Рим, — насмешливо сказал фон Арним. — Сами добивались титула. Вот и рухнул Третий Рим. Согласны?
— Так. Но, прощаясь с римской славой с капитолийской высоты, во всем величье видел ты закат звезды ее кровавой, — сказал задумчиво старик. Помолчал и добавил: — Закат звезды кровавой. Именно звезды! Понимаете? Вы понимаете, что поэт имеет в виду?
«А он сошел с ума, — подумал гегельянец. — Старик попросту спятил. Сумасшедший. Надо быть осторожней. Еще укусит».
Роман Кириллович Рихтер действительно стал безумен. Произошло не вдруг: постепенно накапливалось — и свершилось. То было не буйное карикатурное безумие, но сосредоточенное тихое помешательство, осмысленное самим безумцем как концентрация умственных усилий. Помешательство возникло как результат упорных размышлений, неразрешимых вопросов и длительного унижения. Роман Кириллович, которому приходилось в последние годы принимать вещи, которых он принять не мог, улыбаться тем, кому он не расположен был улыбаться, сгибать шею перед теми, кто не стоил и его взгляда, — Роман Кириллович неожиданно распрямился. Он сделался надменно прям, сосредоточенно язвителен и даже страшен. Седые немытые космы старика разметались и свисали по обе стороны его обескровленного лица. Роман Кириллович две недели не брился, серая щетина перешла в подобие бороды — клочковатой и неряшливой. Глаза, от природы зеленовато-карие, стали пронзительно-зелеными, как у лешего, как у лесного отшельника. Он так пристально вглядывался в черты Ахима фон Арнима, что гегельянцу захотелось спрятаться. Но спрятаться в пустом подвале, в котором пять шагов до стены, невозможно. Гегельянец отвел глаза.
Страшный старик спросил:
— Но эти строки хотя бы знаете? Целую ночь соловей нам насвистывал? Каково? Понимаете: целую ночь! Вам это ничего не напоминает? На размышления не наводит?
— Вы успокойтесь, — как можно рассудительнее сказал фон Арним, гегельянец. Он верил в силу разумного слова.
Старик произнес раздельно и четко:
— А я не волнуюсь. Я вам объясняю.
И во всю ночь безумец бедный
Куда стопы ни направлял,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.
Теперь вы поняли? Повсюду. Всю ночь. С тяжелым топотом. А соловей свистит!
— Да, — сказал фон Арним, — понимаю. Симпатичные стихи. Успокойтесь, однажды Россия вернется в семью цивилизованных народов. Обещаю.
Уполномочен ли был Ахим фон Арним обещать прощение от лица цивилизованного человечества или то была его собственная инициатива, но гегельянец сказал, подавая бедному умалишенному надежду:
— Полагаю, придет время, и Россия сумеет заслужить прощение.
Безумный старик расхохотался, в подвале смех его прозвучал гулко.
— Не поняли! Повсюду! Повсюду! Закат звезды кровавый! Вот в чем дело. Проблема не в том, чтобы Запад простил Россию. Проблема в том, чтобы Россия простила Запад.
Старик вплотную приблизился к фон Арниму и вцепился в воротник пиджака гегельянца (то был великолепный пиджак, купленный на Севил-роу, и Ахим фон Арним не однажды сетовал, что испытаний украинской войны эта прекрасная вещь не переживет).
— У меня к вам предложение. Я понял, как спасать Европу.
— Вы знаете, как спасти Европу?
Тут старик понес совершенную околесину:
— Германия и Россия — единое целое. Мы обязаны спасти мир. Вы слушайте меня внимательно. Нам с вами необходимо построить собор. В Берлине. В столице Германии нет кафедрального собора. Это катастрофа. В Вене, Париже, Лондоне, Будапеште, Праге собор есть. А в столице Германии нет. Предлагаю объединить усилия России и Германии и возвести экуменический собор. Для всех конфессий.
Ахим фон Арним аккуратно снял стариковские пальцы со своего пиджака. Отряхнул воротник. Блох, скорее всего, уже не избежать.
Что отвечать безумцу, он не знал. Но отвечать и не потребовалось.
Скорее почувствовал, чем услышал присутствие нового человека: тихие шаги, спускающиеся в подвал, шуршание, движение воздуха.
В тесное помещение вошел ополченец Макар, и стало страшно.
Ахим фон Арним помнил свой страх перед этим негодяем, стыдился своего страха.
