Шел десятый по счету день с тех пор, как небольшое светское общество перетекло из Виттенберга в Дрезден. Уже в третий раз в дворце Авроры созывался бал-маскарад. Снова все комнаты были полны огней; еще до полуночи празднество взошло в зенит великолепия и громыхающей пустоты. В суете кадрили нарисовалась странная фигура, с начала вечера еще никем не виданная. Никто из гостей не мог сообразить, кто скрывается под свободным балахоном угольно-черного цвета с провисшими до земли «крыльями» из ткани: силуэта в таком не угадаешь, да и маска с продолговатыми кожистыми ушами летучей мыши, будто поросшими седым клочковатым мехом, могла прикрывать как нежные женские черты, так и физиономию бородача-военного.
– Какой неприятный вид у этого носферату! – шептались за спиной у странного гостя. – Смелую же он себе выбрал личину – экое уродство! Погляди, как крылья хлопают у него за спиной: не ровен час, наш вампир воспарит!
«Сердцем» сплетников оказалась гостья в одеянии гречанки. Ее изящная тога плотно облегала зрелое, соблазнительное тело. Эта «гетера» опиралась на одну из колонн, увитую плющом и цветочными гирляндами. Дуновения ветра, то и дело насылаемые вихреобразно кружащимися танцорами, заставляли декор трепетать, наделяя его какой-то своей тайной жизнью. Стоя неподалеку, мужчина в костюме монаха с удовольствием разглядывал эту подвижную картину. За шелковой полумаской его темно-карие глаза полыхали страстью.
– Послушайте-ка, – заговорила «гетера» снова, оттягивая на себя внимание гостей, и встала так, чтобы выгоднее явить свой тонкий классический профиль. – Я здесь всех знаю. Видите вон ту лучезарную якобы-шляхтянку? У нее на голове эгрет[61], а плащ заколот жутко дорогой алмазной брошью. Так вот, она и есть – наша всенародно любимая хозяйка!
В этот момент некто в костюме вампира обернулся – черные крылья хлопнули за его спиной – и сквозь прорези для глаз уставился на «гетеру» так, что она вдруг вся сжалась внутри. Мимо них провальсировал пестрый хоровод, и даму увлек неодолимый людской поток. «Нетопырь» занял ее место у колонны.
«Монах» тем временем сквозь сутолоку придвинулся поближе. Ему был интересен сей летучемышиный незнакомец, что и говорить! Он пристрастно разглядывал уродливую маску, и тут вдруг ряженый крепко вцепился ему в правую руку. Пальцы у странного гостя оказались тонкие, скорее – девичьи.
– Боже-боже, – тихо прожурчала летучая мышь, – какой одинокий заблудший юноша! Эти линии на ладони не способны мне солгать…
– Можешь мне погадать? – с радушной усмешкой спросил «монах». Голос выдавал в нем и впрямь довольно молодого человека.
– Грядущее для меня – открытая книга, – ответил загадочно ряженый некто, бросив взгляд кругом. – Ты стремишься ввысь – но будь осторожен. Судьба капризна, и все наши спесивые мечты она рвет когтями на подлете к небесам. Они ведь, в сущности, так пусты – и вот уже мы сами, а не наши горние фантазии, изодранным мясом летим вниз…
Рука «монаха» дрогнула. Вывернувшись из хватки, он поспешил скрыться.
– Боже-боже, – проворковала летучая мышь, как бы невзначай обращаясь к пилигриму в сером. Тот, стоя у большого окна, с интересом разглядывал монаха, и сейчас застыл как бы в полуобороте, в любой момент готовый продолжить дозор. – Глупое «паломничество», пыльная ты душонка, не принесет тебе желанной благодати. Каким же мытарствам надобно тебя облагородить, если ты любых избегаешь – как огня?
«Пилигрим» резко обернулся. В порыве злости он попытался схватить летучую мышь, но та вовремя улепетнула. Не выпуская «монаха» из виду, «пилигрим» прошагал к нему и из-за спины бросил на ухо:
– Монах, слышал когда-нибудь басню про лису, охотившуюся на пару со львом?..
Ряженый разворотился, пытаясь достать проказника, но тот одним мощным толчком обрел свободу, увильнул из захвата и запропал среди танцующих пар.
В соседнем зале «гетера» остановилась немного отдышаться прямо посреди бурной карнавальной толчеи. Рукой под тогой она незаметно массировала ноющую грудь. Встреча с «вампиром» сильно встревожила ее. Не послал ли эту мерзкую маску тот, ради кого она и надела этот наряд? И если все так – зачем ему понадобилось являться в столь мерзком виде? Вдруг чья-то рука коснулась ее запястья – и, когда она от испуга и удивления попыталась ее сжать, меж пальцев ей просунули сложенное послание. Проделавшего этот фокус она не смогла вычислить: уж слишком пестр был людской водоворот.
Торопливо развернув бумагу, она прочла:
