Между тем князь, презирая пересуды о скорой войне и опасностях, подстерегающих на дорогах, тотчас же отправился в путь, чтобы лично поднести королю радостные вести. Он вытребовал у Беттгера часть серого порошка и, добравшись в Варшаву, в присутствии короля произвел новые опыты – не удавшиеся, впрочем: хотя все пробы, взятые с золота, полученного Фридрихом, и доказывали чистоту, сам король не смог превратить серебряные монеты в золотые. Он утешался тем, что не знал механизм досконально, и счел нужным отлучиться ненадолго из варшавской резиденции, где часто зимовал, чтобы встретиться с алхимиком лично и вызнать, тот ли он, за кого себя выдает. Для кровавого спора за корону Польши требовалось все больше средств, по возможности легко возобновляемых, – вроде тех, что Англия неизменно угодливо предлагала шведскому королю Карлу XII, противнику грозному (как минимум в периоды трезвости). Юный адепт, будучи и впрямь хоть на что-то способен, кроме проволочек и постоянных перебежек, мог стать одним универсальным решением для целого обоза проблем.
Но для Августа настал, похоже, не лучший период. Сперва дерзкий розыгрыш зловещего «вампира», потрясший не только Елизавету, но и его самого, дичайшим образом перечеркнул планы столь нуждавшегося в любви государя, ибо все дополнительные усилия с его стороны в пользу девицы фон Фюрстенберг дали малоубедительные всходы; нервное потрясение никак не желало оставлять ее. А теперь еще и под давлением новостей Августу пришлось спешно покинуть Дрезден, так и не завершив намеченных дел. Как раз в это время до нового бесценного подданного дошла наконец депеша, писанная рукой самого короля, дипломатично предлагавшая добровольно предать огласке все, столь упрямо утаиваемое.
И Фридрих Беттгер все явственней видел край той бездны, что разверзлась пред ним. По-детски беззаботный и недальновидный, мало-помалу он растратил скудный дар, в один прекрасный день оставленный ему греком Ласкарисом. Ныне, во власти отчаяния, думал он даже не о том, как лучше будет распорядиться остатками чудо-реагента, а о возможности выбраться из своей золотой клетки: светит ли ему таковая в принципе?.. Фридрих не мог не понимать, что с каждым просительным посланием от короля свободы для маневра у него все меньше. Тогда-то до него и дошло, что он переоценил свою страсть к приключениям, а радости от удовлетворения собственного мелкого суеславия со временем обрели чересчур дурной привкус.
Лежа в своих покоях на оттоманке[63], Аврора фон Кенигсмарк задумчиво подпирала голову рукой. Крупнейшая авантюра в ее жизни раньше срока и против ее воли подходила к концу, и тяжелые мысли не давали покоя прекрасной наперснице. Она уже почти забыла, что сегодняшним днем незнакомец, снявший перед ней маску на балу, вымолил у нее – как у него вышло, она не понимала сама! – милостивое право на беседу. Он сразу приглянулся ей крепко сложенной фигурой, мужественным загорелым лицом и открытым взглядом. Что поразило ее и оставило в еще большем удивлении – непринужденная открытость манер; ее ревнивая, охочая до поиска подвохов натура высоко ценила подобное качество. Что же он хотел? Она не отказала ему в его просьбе, как поступила бы сейчас, – напротив, кивнула в знак согласия, не сводя с него горделивого взора.
Когда теперь, в своих глубоких раздумьях, она вновь случайно вспомнила о нем, образ его ясно предстал перед ней – и вновь она задалась вопросом, откуда же мог прийти этот незнакомец. Для влюбленного авантюриста его взгляд был слишком серьезен. Не мог же он быть в ответе за бесчестье, пережитое ею намедни? Слишком уж благородный и гордый с виду человек, не гораздый на пакости исподтишка…
В условленный день и час верная камеристка Фидес навестила ее – и доложила о том, что посетитель, вопреки всем отданным ей распоряжениям утверждавший, что графиня эту встречу одобрила, требует пустить его.
– Он не обманывает тебя, Фидес, – сказала Аврора чуть встревоженно. – Займи свою обыкновенную позицию. Если гостю можно доверять, я подам тебе знак. Тогда ты выйдешь и осторожно закроешь дверь.
– К вашим услугам, госпожа, – ответила молодая женщина, поклонилась и исчезла.
Через несколько мгновений в проеме появилась, заняв его почти целиком, знакомая по встрече на балу высокая фигура. Незнакомец приблизился, не выказывая угодливости, к женщине, перед чьей красотой их эпоха преклоняла колени. Какой бы соблазнительной и пленяющей ни казалась ему графиня, никогда не знавшая неудачи, она, наблюдая за ним из-под полуприкрытых век, видела: гость ни за что не позволит себе неучтивости.
Мужчина почтительно приветствовал графиню и сказал тихо, но твердо:
– Прошу прощения, ваше сиятельство, но то, что я скажу, не терпит свидетелей.
– Говорите без стеснения, – ответила графиня с пленяющей улыбкой, – мы тут одни.
