В ее больших хищно-птичьих глазах горел странный огонь, но она молчала.
По истечении отведенного на исполнение поручений срока Хельнек вернулся, такой же бойкий и готовый услуживать дальше. Правда, знаменитые дикие ветры, гуляющие по саксонским лугам, привели всадника в чуть растрепанный вид, примяли по обыкновению прямые перья на берете и забрызгали одежду грязью. Но какое ему до таких пустяков дело? Лихому наезднику пыль дорог только к лицу. Важней всего то, что он своими глазами видел бесценного алхимика, сам пригласил его в дом к дяде и со всей строгостью вверил надзор над ним своей двоюродной сестре. Теперь он мог быть спокоен: чужеземец был в хороших руках.
Барбара фон Вильдунг подменила в доме бургомистра Паша почившую хозяйку. Она всегда была близка с его рано ушедшей супругой, потому вдовец и взял ее к себе. В ней он нашел внимательную и расторопную помощницу, чуткую к его измельчавшим под старость лет нуждам. У Барбары и Ханса Хельнека на пару имелось более всего прав на солидное, если не сказать больше, дядюшкино наследство, и эта немаловажная причина пробудила в Хансе решимость заполучить Барбару в жены в обозримом будущем.
Но амбициозный юноша поставил перед собой непростую задачу. Если он и добивался временного успеха на пути к сердцу дяди легко, то с такой же легкостью мог лишиться всех симпатий – в зависимости от того, морщилась или разглаживалась бровь родственника при действиях Ханса. С уст старика с равной охотой сходили слова как порицания, так и хвалы – а застрявшая в девах Барбара знай себе подстраивалась под поведение этого человека, в чем-то очень схожего с термометром: где накал, там и стужа. Предупредительность сестры пробуждала в Хельнеке странное влечение, а ее деликатность подстегивала прилагать все больше и больше усилий к тому, чтобы преодолеть все реальные и мнимые препятствия на пути к их помолвке.
В коротких, отточенных выражениях он не преминул намекнуть своей нежной кузине обо всем том, что его княжеская светлость усмотрела «между строк», когда Беттгер изволил объявиться в здешних краях. Вскользь поведал он и о том, сколь далеко идущие планы на этого молодого человека имеет разработавший хитрый план князь. Не умолчал он – не без самодовольства – и о том, какое внимание оказывает ему придворная красавица Елизавета фон Фюрстенберг. Княжеская благосклонность, деликатно подчеркнул он, многого стоит для начинающего дипломата – но и того ценней бывает приязнь княжны.
Он мудро умолчал, что его благодетельница Елизавета однажды в его присутствии бросала на грека Ласкариса совсем другие взгляды – однозначно не те, каковых ничтожный Ханс удостаивался, когда она передавала ему письмо с наказом доставить «интересному греку». Что ж, Барбара как-то странно улыбалась при всем этом, что его немного смутило.
Как бы там ни было, он приложил много сил, чтобы донести до Барбары то, в каком выгодном положении он оказался. В доступных ему красках он живописал, что выгадает лично она, если согласится на его предложение руки и сердца. Оставалось надеяться, что кузина – с извечным пониманием в глазах, с отстраненной улыбкой, не сходящей с лица – осознавала, что за монету он поставил на кон.
К тому же того, кому и предназначались тактические ухищрения – то есть алхимика из Берлина, – было невероятно легко использовать для претворения плана в жизнь. О своих делах юный Беттгер говорил по-детски открыто. На глазах у бургомистра и немногих его друзей он в знак признательности за прием и кров совершил таинственное превращение. Что касается его отношений с прекрасным полом – он почти не осмеливался показываться в «женском» крыле дома. Стоило кузине Барбаре обратить на него дружеский взгляд или тепло с ним заговорить, как Беттгер краснел пуще любой гимназистки.
Князь Эгон фон Фюрстенберг восседал в своем кабинете и в поте лица трудился над обстоятельным докладом Августу II Сильному. В последнее время политическая ситуация для адресата складывалась не самая приятная. Морщина, пробежавшая от верхушки лба губернатора до межбровья, указывала на серьезные опасения, тяготившие его дух; ибо его капризный господин категорически отказал в запрошенной милости – а ведь его-то снова желали видеть на верных саксонских землях, где кресло куриального принца имело более прочное основание, чем королевский трон посреди несговорчивой польской шляхты.
Но, несмотря на большую опасность потерять польскую диадему, столь желанную и добытую такими жертвами, невзирая на угрозу противодействия Бранденбургу-Пруссии, – король решительно отказался выдать столь важного для двух государей адепта. Возможно, не в последнюю очередь на его решение давило отсутствие денег в казне.
И когда князю было доложено о возвращении Хельнека из Виттенберга, губернатор принял посыльного с самым любезным радушием. Он внимательно выслушал доклад; лоб его покраснел, серые птичьи глаза благосклонно взирали из-под тяжелых век, а вероломные губы сжались в злобную полоску.
