– Вам, должно быть, знаком и тот, кто состоит при князе Фюрстенбергском агентом по тайным поручениям? – дознавалась графиня, и Паш невольно оробел, заметив, как самую первую эмоциональную реакцию влиятельной дамы сменил холодный расчет.
– Кого вы имеете в виду? – спросил он осторожно.
– Ханса Хельнека, само собой. Бургомистру он приходится то ли двоюродным братом, то ли племянником. И если вы, господин, уже обсудили с ним это дело, то не бойтесь об этом сказать: мне нужно знать все факты наперед, прежде чем я решу, как мне поступить и какую стратегию избрать.
– Нет, – ответил Паш с подкупающей прямотой тона и взора, – с этим Хельнеком я не знаком, иначе бы, разумеется, сперва прибег к его помощи, чтобы выйти на вас, госпожа графиня.
Аврора усмехнулась.
– Конкретно в этой ситуации вы поступили правильнее! Всерьез предостерегаю вас: не связывайтесь с Хельнеком. Все эти фавориты, эти тщеславные юнцы, их ведь хлебом не корми, дай только забраться повыше! Миляга Ханс не побрезгует пойти по чужим головам – и плевать ему будет, что под подошвой в какой-то момент провалится череп трупа. Так что помяните мое слово: с ним вы ходите по очень тонкому льду! Вообще, не доверяйте в Дрездене ни одной живой душе. Кроме меня: я обещаю попробовать вам помочь. А теперь ступайте… мне многое предстоит обдумать. – Она изобразила прогоняющий жест, но вдруг осадила саму себя. – Стоп! Хотите повидать своего товарища-невольника? Приставленный к Беттгеру прислугой офицер – он же и руководитель всей системы надзора за ним. А еще он – из круга моих добрых друзей, и в его-то лояльности я не сомневаюсь. Возьмите вот это кольцо. – Графиня сняла с пальца простой на вид перстень с овальным сапфиром. – Заявите о себе и скажите, что желаете поговорить с адептом. Будьте умницей и потом верните мне кольцо, когда завтра утром… скажем, в это же время… вы придете ко мне!
Графиня склонила голову и отпустила доктора Паша. Поцеловав ей на прощание руку и низко поклонившись, доктор с уверенностью покинул дворец графини.
В этом дрезденском дворе каждый хранил свои личные тайны.
В ночь после приснопамятной беседы Хельнек тихо и осторожно покинул спаленку камеристки Фидес, но та удержала его у двери – нежно, но крепко взяв за руку.
– Я поделилась с тобой кое-чем очень важным и значимым, – прошептала она. – Если исполнится все, что ты замыслил, – мы станем счастливее всех на свете…
– Я по гроб жизни обязан тебе, – заверил ее Хельнек и прижал девушку к себе, целуя и лаская ее плечи. – Впредь будь бдительна, любовь моя; докладывай обо всем, что удастся выведать о планах этой изменницы! Ты права, говоря, что наше счастье зависит от этого. И ты должна понимать: благодетельница твоя неспособна дольше удерживать место, данное мимолетно вспыхнувшей страстью короля. Всего через пару месяцев, сдается мне, Август Бессильный лишит ее титула фаворитки, предпочтя одну девицу из рода Фюрстенбергов. А уж когда от графини отвернется удача – клянусь, лицом она встанет к нам, и ход событий наберет стремительную скорость… – С этими словами он еще раз поцеловал Фидес – даже страстнее, чем прежде, – и она совершенно растаяла в его сильных руках.
Камеристка смотрела вслед юноше, бегущему по освещенному луной коридору, затем затворила за ним и зашторила окно. Ее пальцы легли на ручку другой двери, скрывавшей короткий проход в будуар госпожи. В плену лихорадочных дум Фидес нашептывала:
– Что я получаю от нее, право слово? Деньги, деньги… раз за разом, снова и снова. На что мне они, когда нет любви? А он… он любит меня и вернет меня в отчий дом в верховьях Эльбы. Того золота, что мы раздобудем вместе, хватит для счастливой жизни… и вокруг нас будут цвести сады… заведем свое небольшое хозяйство… – Она отстранилась от тайной дверцы и, мечтательно улыбаясь, стала разоблачаться ко сну.
«Вот какие бывают служанки! – думал Хельнек, идя домой, дрожа и кутаясь в плащ. – Эта глупая гусыня держит счастье обеими руками – а все равно ж бросает с грохотом об пол, стоит всыпать ей в уши щепоть влюбленной чуши да подкрепить это все лобзаниями… Легко далась победа – как-то даже стыдно».
Когда Ханс Хельнек пришел домой и лег в постель, он вцепился в подушку, зевая, – и последнее, что он сказал перед тем, как уснуть, было:
– Боже, ну и овца!
