Вечерние тени удлинились. В расселине горы бесновался горный ручей, расплескивая ледяные брызги по сторонам, а вороны, возвращавшиеся домой, скрывались в тени густого елового леса. Только самые величественные вершины гор удерживали на себе последний луч солнца, пока и он не исчез вместе с вереницей бархатных вечерних облаков, пурпурных по краям, скользивших на запад по золотистому небу. В этой горной цепи, словно украдкой, была спрятана седловина[64]. В середине этого природного углубления возвышалась мощная сторожевая башня, окруженная скромными жилыми постройками. Уже более десятка лет ее стены служили надежным укрытием для таинственного Игнатия-Чернеца[65]. Любой, кто осмелился бы приблизиться к воротам, в первую очередь заслышал бы свирепый собачий лай. Маркус, волкодав с грубой шерстью, целыми днями лежал на мшистом камне и зорко наблюдал за тропой, тянущейся из долины к укреплениям, – и лишь свист Игнатия-Чернеца мог отозвать его назад в сторожку; без этого за окованные ворота путь был заказан. Если же собака не караулила проход, гость мог посетить просторный двор башни, усыпанный щебенкой и окруженный с трех сторон крепкими стенами. Слева, за колодцем, разверзся опасный обрыв, еще и поросший сбивающим с толку густым кустарником. Крутые скалы на многие клафтеры[66] врезались в лесную почву. Даже самые смелые скалолазы не смогли бы ни спуститься, ни подняться по ним.
Плющ и дикий виноград обвивали кустарник, который карабкался по вековым дубам, стоявшим во внутреннем дворе. Через проломы в каменной кладке свешивались косматые ивы, гирлянды желтого дрока топорщились поверх стен. Спрятанная под наслоениями мха и лишайника кладка едва ли могла сообщить пытливому уму, был ли этот бастион собран по кирпичику трудолюбивыми зодчими, или же чья-то могущественная магия высекла его прямо из скалы в древние времена.
К стенам примыкала двухэтажная крытая галерея, сообщавшаяся с башней. Стоило подняться по деревянной открытой лестнице, пристроенной к стене, на второй этаж этой галереи, открытой с одной стороны всем ветрам, словно лоджия, – и глазам являлись чьи-то облупившиеся, едва ли узнаваемые портреты. Надо полагать, люди, изображенные там, уже давно почили, и саму память о них размыли бурные потоки времени. Старый Игнатий, как мог, подновил их – скорее по суеверному порыву, чтобы духи усопших не гневались и не навещали эти места.
Дверь, ведущая из галереи в башню, как и все остальное здесь, вполне могла сдержать натиск осады. Отворялась она лишь при помощи рычага и огромного кованого ключа. На этом уровне башне не имелось ничего, кроме винтовой лестницы, сбегающей на первый этаж – в галерею комнат с высокими сводами. Одну из них практически целиком, от края широкого камина до арочного дверного проема, занимал алхимический агрегат загадочного назначения. Окно в этой святая святых почти доверху было заложено кирпичами, дабы ни один праздно-любопытный взгляд не узрел того, о чем знать простому смертному не стоит.
В полночный час в огромной печи не горел уголь. Тигли и колбы лежали без дела под недельным слоем пыли. На табуретке перед мехами сидел Игнатий-Чернец и разговаривал с другим мужчиной, одетым по городской моде. Тот полулежал на деревянной скамье, глядя задумчиво на подвешенную за цепь к потолку, усушенную целиком акулью тушу. До того архетипическим казался интерьер этой средневековой лаборатории алхимика, что тут впору было заподозрить тщательную реконструкцию, основанную на гуляющих в народе и в умах популярных писателей байках.
Чернец застыл без движения, будто барельеф. Улыбка на лице у лежащего городского безжизненно застыла: так бывает, когда мысль или чувство, только-только родившиеся в сердце, оттесняют на второй план чрезвычайно мрачные прозрения или подозрения.
Наконец Игнатий подал свой скрипучий голос:
– Вы наверняка осведомлены, господин, что вашему другу удалось уйти?
Лежащий вздрогнул, будто успев позабыть, что рядом с ним находится наделенный даром речи человек. Он собрал вместе разбежавшиеся мысли с очевидной по лицу неохотой – и ответил:
– Милый Игнатий… тот, кого я здесь жду, никакой мне не друг.
– Не друг? – протяжным эхом повторил старик, гладя седую всклокоченную бороду. – При всем уважении… зачем же тогда приводить его к нам?
Собеседник сперва вздохнул в ответ, затем рывком поднялся и, сохраняя задумчиво-отстраненный вид, снизошел до слов – обращенных, правда, скорее к самому себе:
