– Что можно сказать о моих друзьях? Кто они? Те, кого я знаю, – они что есть, что нет их вовсе… Когда растение делится со мной своей потаенной силой, когда камень открывает свои тайны – тогда я становлюсь своим товарищам господином и повелителем. Они готовы признать это с таким рвением, которое мне только досадует. Понимает ли хоть один из них, что за бремя возложило на меня небо? С них довольно чудес! Они разносят о чуде молву, с корыстным намерением волокут чудо на базар… а потом и к подножию царского престола – и хорошо, ах, хорошо еще, если в душе при этом они остаются детьми! Они с жадностью протягивают руки к такому непостоянному рогу изобилия… Милость государя для них куда важнее, чем все добродетели духовного бытия. В конце концов они расточают то, что лишь целью выступает – как я их всегда и поучал, – так, будто на самом деле эликсир – средство. Где сказано, что я должен непременно помогать, если из-за удали и честолюбия очередной остолоп опростоволосился? Ради спасения этих детишек приходится менять сотни обличий, иной раз и вовсе наряжаться летучей мышью… Не следует ли мне назло неблагодарности и неспособности учиться на ошибках завязать уже с…
Его тираду прервал остервенелый собачий лай. Оба мужчины встали и вслушались.
– Кажется, ваш страж подает сигнал, – сказал чужеземец, и Игнатий-Чернец взлез по небольшой лесенке к отверстию в окне. Маркус снаружи продолжал надрываться, рвался с цепи. Игнатий приподнял фрамугу в верхней трети окна и свистнул. Пес тут же умолк.
Выйдя наружу, смотритель башни загнал косматого стражника в конуру. Как только он с этим управился, в воротах появился странник. Игнатий сомкнул за ним покосившиеся створки, вдвинул в пазы засов. Когда Игнатий и новоприбывший шли через двор, в оконной прорези самой большой комнаты башни показалось лицо чужеземца и хорошо знакомый голос приветствовал их:
– И снова вам удалось улизнуть – так получается, дон Гаэтано?
– Без святой Мадонны и вашей помощи мне было не уйти! – крикнул итальянец в ответ и остановился, тяжело дыша; оно и неудивительно: подъем к башне отличался крутизной и сложностью. – Пришлось попотеть, без боя не пускали: удирал я под мушкетные раскаты – можно сказать, добрая традиция… Пули свистели у меня над головой! Но пуля – дура, так что, дорогой мастер, я все же добрался до вас.
Игнатий открыл внешнюю дверь башни, и Гаэтано со своим провожатым ступили под ее своды. Мужчины крепко пожали друг другу руки – этого приветствия вполне хватало в их кругу, но Гаэтано не удержался от лестных слов:
– Великий мастер, бесценный мой друг Ласкарис, не забуду вас вовек!..
Грек с усмешкой указал на Игнатия и, доверительно касаясь его плеча, произнес:
– Благодарите Чернеца: он больше заслужил… Ну, не стойте, располагайтесь, вы же устали, вам требуется отдых. Давненько же мы не виделись – когда это вообще в последний раз было?.. Уверен, вам есть о чем поведать…
Дон Гаэтано подошел к Ласкарису вплотную, взял за рукав и шепотом спросил:
– Скажите, хозяину можно доверять? Вы ручаетесь за него?..
Грек, стоя вполоборота, с еле заметной издевкой ответил:
– Как за самого себя, дон Гаэтано. Забудьте про все волнения.
Поколебавшись, дон Гаэтано снял руку с серебряной рукоятки испанского кинжала, торчавшей у него из-под камзола. Недоверие не сошло, однако, с его лица, пока он следил, как Игнатий-Чернец вновь запирает дверь, ведущую в башню.
В соседней с лабораторией комнате на столе из черного дуба их уже дожидалась еда. Цинковые кувшины, наполненные венгерским вином, источали сильный терпкий аромат, а когда Игнатий поднял крышку глиняного блюда, от сочной ножки оленя поднялся дым. На подносе неподалеку были аккуратно разложены ломти черного и белого хлеба. Впрочем, еда казалась богаче сервировки: старинные ножи и вилки из спрессованной слюды уже ни на что не годились, глиняные тарелки покрыла паутина трещин. Здесь, похоже, осознанно не дорожили ничем мирским – но и это обстоятельство не помешало гостям сесть за стол и насладиться трапезой. Вскорости Игнатий и тихий провожатый дона Гаэтано удалились из комнаты, оставив учителя и ученика в обществе друг друга.
Какое-то время оба молчали. Дон Гаэтано то и дело подносил к губам кубок с крепким венгерским вином и так же тихо возвращал его на стол. Наконец тишина стала его угнетать, да и вино уже шумело в голове, поэтому он с удовольствием откинулся в своем кресле и с несколько вымученной бахвальской ноткой пустился в рассказ о своих приключениях:
