– Кто бы мог подумать восемь лет назад, когда я покидал вас в Неаполе, какие почести и награды ждут меня впереди. Меня мотало по Италии и Франции… мой рискованный путь лежал через Пиренеи в Испанию, все такую же дивную… некогда она служила форпостом мудрости Востока! Мы-то с вами знаем, какой мудростью обладали мавры – и золотом, и знаниями… и до нас дошли рассказы о знаменитых наставниках, постигающих в тайных академиях сокровенное искусство и делившихся им с другими. Не все эти доктрины ныне мертвы. Поверьте, Ласкарис, в Испании есть еще достойные адепты. Там мне удалось вновь обрести секреты нашего искусства и снять покров с того, как производятся трансмутации. Я!.. – Дон Гаэтано на мгновение сорвался на хрип и замешкался; ему потребовалось время, чтобы собраться: – На глазах у мадридских вельмож я превращал в чистейшее золото не то что серебро – даже олово!
– Ах, не может быть! – прервал Ласкарис хвастливые излияния. – Так оно все и было?
Глаза дона Гаэтано, знатного отпрыска южной Италии, забегали под острым взором грека. Он щедро отхлебнул из кубка и грохнул им о столешницу.
– Мастер Ласкарис, неужто вы во мне усомнились? Сотни, если не тысячи свидетелей готовы заверить мои слова кровавой подписью! Сам принц Максимилиан Эмануэль вызвал меня в Брюссель: до него дошла весть о моих способностях. Я покинул Испанию, и там, в Брюсселе, мне оказали такой прием, будто я князь!..
Ласкарис сухо перебил его, не дав разговору уйти в сторону:
– И он тут же сделал вас командиром гарнизона и губернатором столицы. О да, даже произвел вас в фельдмаршалы. Но, сдается мне, ничего из этого вас не устраивало. Надо признать, что вы очень странный святой! Когда в апулийской деревне вместо маршальского жезла вы взяли пастушеский посох…
Итальянец прервал своего учителя небрежным и напыщенным жестом, делая вид, что не понял шутки. С гримасой равнодушия и бесстрастной надменности он продолжал:
– Не всем дано бережно хранить посредственность. Моя звезда сияет, и кто осмелится предсказать, насколько высоко в небе она еще сможет подняться…
– То верно, то верно, – тихим голосом подтрунивал грек. – Когда настойка, которую я дал вам в дорогу, закончилась, у вас остались за душой только два свечных огарка. Принц, насколько я слышал, был в ярости: там, где он собирался пожинать целые урожаи, ничего, кроме скупых росточков, не взошло. Я веду к тому, дон Гаэтано, что вскоре вы бы и вправду достигли вершины своего жизненного пути – если бы мои гонцы вовремя не стащили вас с эшафота. Уж он-то, вестимо, – хороший трамплин для восходящих звезд! Но я предостерегу вас на будущее: дыбы у большой дороги – оппоненты, проигрыша почти не ведающие!..
Дон Гаэтано еле сдерживал ярость, но старался не выдать этого ни выражением лица, ни дрожью в голосе. Еще раз приложившись к кубку, он заговорил:
– Не стоит вам думать, мастер Ласкарис, будто я забыл, за что обязан вам: возможно, именно сейчас я нуждаюсь в вас больше всего. Не столь давно кайзер Леопольд пригласил меня в Вену, и я надеюсь, вы не будете понапрасну тратить силы и меня отговаривать… – В неуместном панибратском жесте итальянец положил руку на плечо грека. Его гуляющий из-за выпитого взгляд нес дерзкий посыл, хотя лицо исказила просящая гримаса, словно у голодной псины. Ласкарис встал из-за стола и произнес – холодно и жестко:
– Я вас не понимаю. Мне казалось, вы хотели, когда придет время отойти от ваших сумасбродных предприятий, найти приют в тихом убежище. Ваше желание исполнено, и мне бы доставило удовольствие видеть, как сойдутся два не в меру пылких воображения – ваше и еще одного ожидаемого здесь гостя…
– О каком госте речь? – вскричал пораженный дон.
– О господине Беттгере из Дрездена, – ответил Ласкарис, чуть морща против воли лоб. – Он тоже ослеплен мыслью о высоком предназначении: пробудить маловерное и косное человечество от серебряного сна к золотой яви. Как бы там ни было, он, в отличие от вас, хотя бы
В этот момент итальянец потянулся к своему кинжалу. В тиглях его очей, в равных пропорциях взятые, закипали ненависть, страх и жгучая ревность.
– Спрячьте оружие, – бросил Ласкарис презрительно, – и извольте меня дослушать. Пастырем вы мне сказались в свое время приличным. Разбойник из вас тоже получился бы дельный: вы без зазрения совести бьете соперников в спину, а это хорошее качество для всякого ухаря. Но вот алхимик из вас совершенно никчемный! Вы предали кодекс адепта, дон Доминико Мануэль Гаэтано, граф Руджеро! – Грек брезгливо скривился, что привело итальянца в дикое исступление. Он скрежетал зубами и бросал на обидчика взгляды, кого угодно заставившие бы трепетать от ужаса – но только не Ласкариса. Грек как ни в чем не бывало глядел итальянцу в глаза, не скрывая, но и не подчеркивая презрения.
