– Не смею спорить, – продолжил он, – что безумство и риск отвечают вашему образу жизни и вашей манере вести дела. Но позвольте дать совет… только сперва забудьте хоть немного о своей горячке авантюриста, иначе пропасть ему зря… зорче присмотритесь к человеку, идущему с вами на дело, и уже потом выстраивайте план. Это – меньшее, чего требует от вас рассудительность. Уже час поздний… Игнатий, полагаю, давно подготовил единственную здешнюю опочивальню. И раз уж вы здесь остановились, дон Гаэтано, – выходит, придется вам делить спальню со мной! Других комнат в башне не отведено. – Снова грек взглянул на своего нерадивого ученика с очевидной издевкой. Затем, взяв одну из свечей, горевших на столе, он осветил гостю путь наверх по узкой лестнице.
Комната насчитывала восемь углов и будто бы занимала всю ширину башни. Глубоко в стене утопал оконный проем, а по обе стороны от него стояли массивные кровати из дуба. Из-за плотных пологов каждая из них смотрелась отдельной комнатой. С потолка свисала лампа, державшаяся на одном только крюке; в ней теплился чахлый сумеречный свет. Сняв плащ, дон Гаэтано подозрительно огляделся – и заметил беспокойно:
– Я бы скорее согласился ночевать во дворе, мастер, а еще лучше – в диком лесу, чем в покоях, откуда неизвестен мне выход. Так что, если вас не затруднит…
– О, – отозвался грек с беззаботной улыбкой, – весь этот мир – в сущности, горница без окон и дверей, но это же не мешает нам из раза в раз устраиваться на ночлег поуютнее! Если вас это успокоит, могу сообщить, что вот это окно способно послужить превосходной лазейкой для искателя приключений, чье второе имя – Недоверчивость. Закрыто оно кое-как, и, если нагрянет беда, можно спрыгнуть отсюда во двор; правда, чем черт не шутит – стены и запертые ворота могут встать на пути беглеца.
– Стены, значит, – глубокомысленно протянул дон. – Если не ошибаюсь, то, входя во двор, в вечерних сумерках я разглядел, что нас окружают только три стены. Но там, рядом с колодцем и кустами, загородившими обзор… там, кажется, кладки нет вовсе, или она так страшно искрошилась, что за зарослями ее остатков уж совсем не видать.
– Вам верно показалось, – отозвался Ласкари холодно и как бы невзначай вытянул из нагрудного кармана пузатую бутыль, наполненную странно мерцающим веществом. Ее он поставил поверх книг, сложенных на стул при кровати.
Гаэтано тоже начал медленно раздеваться. При этом он тихо насвистывал и делал вид, что не обращает внимания на соседа по комнате. Однако он не упустил ни одного движения грека и смотрел теперь с поистине тигриным аппетитом на загадочную бутыль, чьи форма и содержимое были ему хорошо известны. Владение этим предметом было квинтэссенцией его самых диких желаний, и никакое бесчестие не могло помешать ему завладеть им, если уж возможность представилась.
Дон Гаэтано сидел на краю своей кровати; тяжелые шелковые занавеси отбрасывали глубокую тень на его фигуру. С почти потешной неуклюжестью он принял фальшивый тон елейной наивности и спросил:
– А что, если все-таки придется – ведь кому дано знать, что может преподнести жизнь! – так вот, просто
– Черт бы побрал вас, Гаэтано! – бросил Ласкарис, теряя терпение. Закинув телеса на кровать, жалобно скрипнувшую, он горестно вздохнул. – Разве же не видите, какие плотные веревки смыкают полог вашей кровати понизу? Хоть бы присмотрелись… – Все яснее было видно, что грека одолевает усталость. Зевнув во весь рот, он добавил с ленцой: – Крепости этим веревкам хватит, чтобы выдержать троих трусов наподобие вас… ну, доброй ночи – и не донимайте меня больше этими расспросами…
Ласкарис уткнулся лицом в подушку, и его голос утонул в мягкой перине.
Оливковое лицо итальянца выглядело напряженным. Гаэтано пристально смотрел на занавеску. Казалось, он окаменел, пока размышлял. Наконец дон тоже задул свечу и молча растянулся на своей кровати.
Не менее часа спустя искатель приключений осторожно встал и прошептал:
– Вы слышите меня, мастер?
Он не получил никакого ответа, кроме воя ночного ветра снаружи. В тишине хорошо было слышно спокойное дыхание, доносившееся с другой кровати.
– Слышите? – повторил итальянец несколько громче, а затем в третий раз, потише, но более высоким тоном, дознался: – Слышишь меня, Ласкарис?
Но грек с сонным ропотом перевернулся с боку на бок. Спокойное сопение спящего не прервалось.
