Дон Гаэтано бесшумно встал, подошел к окну и растворил его. Он выглянул наружу, в темный двор – ничто не ускользало от проницательного и внимательного взгляда. Ночка выдалась темная, и на расстоянии вытянутой руки уже ничего было не углядеть. Завеса беззвучия окутывала башню и стены. Казалось, все здесь соответствует описанию Ласкариса. Гаэтано оставил окно приоткрытым, развязал шнур, удерживавший полог у кровати, возвратился к оконному проему и привязал одну из веревок к фрамуге. Подергал за нее, проверяя, прочен ли узел.
Провернув все это, он беззвучно и проворно, как хищный зверь, подкрался к постели соседа, наметанным глазом оценил позу, несколько раз сильно дунул на лампу, гася свет, – и нанес один, два, три удара под занавесь, в грудь беззащитного спящего. Гаэтано твердо был уверен, что клинок его никогда не подведет.
Сразу же по комнате разнесся стон, а затем наступила мертвая тишина.
– Маледетто[67]! – торжествующе выкрикнул итальянец. – Так бандиты вроде меня мстят!
Он осмотрел кинжал. Лезвие потемнело от крови, с острия капало. Во мраке большего разглядеть было невозможно, да и не нужно было. Полагаясь на превосходное чутье, дон прошел к прикроватному табурету и почти сразу нащупал бутыль. Запечатлев на холодном стекле страстный поцелуй, он убрал орудие мести в ножны, подхватил плащ и шляпу, вылез из окна – и по веревке без труда спустился во двор. Но стоило его ногам коснуться земли, как по ушам дона ударил яростный лай Маркуса. Перебежав двор, убийца перемахнул через колодец и прыгнул в заросли кустарника – в тот же момент за воротами зажегся факел, и показался Игнатий-Чернец со своим верным лохматым стражем.
В ту же ночь Фридрих Иоганн Беттгер, сделавшийся теперь по милости саксонского курфюрста помещиком фон Беттгером, вступил в свои покои в Дрездене, нервно шарахаясь от всякой тени.
До чего же сильно изменился юноша! И не только лишь снаружи – большие перемены претерпела и его душа. Мертвенная бледность легла на молодые щеки: такими они, как часто бывает, и становятся, стоит рано разочароваться и снести удар немилосердного рока. Когда он только покидал Берлин, то казался сущим неоперившимся юнцом, с доверчиво глядящими на мир глазами, будто готовыми в любую минуту прослезиться от счастья. Но теперь под сморщенными от забот бровями и над небритыми щеками пылал непостоянный и столь несвойственный Фридриху в прошлом мрачный огонь.
Время приспело – ему пора бежать. Он твердо решил уйти этой ночью. Сегодня станет ясно, умрет он или будет свободен. Но и вновь обретенная воля не принесет радости, ведь только тело последует за своим спасителем к заблаговременно уготованному убежищу, а дух, полный воли и высших стремлений, так и останется скованным! Не напрасно юноша уже испил из двух самых опасных чаш жизни; перед ним лежали все те благожелательные сочинения польского короля, сулившие все, что способен предложить высший свет: деньги рекой, громкие титулы и высокие почетные должности… А вкармане его жилета лежали две полученные в те же дни записки на розовой бумаге – тонкая юношеская натура не смела и помыслить, что ему когда-нибудь напишут до того благородные особы. Их написала юная княгиня Елизавета, как только оправилась от болезни, – и скромному аптечному служащему Беттгеру рука, принадлежавшая княжне, уже не казалась недостижимой. Государь смог поднять его на такую высоту – может,
– Что мне тюрьма, что мне опасности, если бы я знал, как его создавать! Дайте же мне этот рецепт! – в отчаянии кричал он внутри себя. – Дайте мне его, о, вы, все те дьявольские и небесные силы, что привели меня сюда, дайте волшебный эликсир! Тогда и только тогда я буду счастлив! – Но душе его недоставало знания магических призывов – элементали[68] к его просьбам оставались глухи, да и неблагородный металл не благоволил, оставаясь ровно тем, чем явился изначально.
Все приготовления к побегу были продуманы как нельзя лучше: стража в замке и у городских ворот была подкуплена, быстрый конь, как пообещали ему, ждет в узкой улочке, проходящей почти под самыми его окнами. В полночь доктор Паш должен был дать знак, если блики красного пламени из комнаты Беттгера сообщили бы ему, что пленник остался один и за ним нет дозора. Химикат для сигнала лежал наготове у окна, завернутый в ткань. В ту же ночь им предстоял путь вверх по Эльбе в Богемию, а там, в горах, среди лесов, уже ждал Игнатий-Чернец, хранитель неприступной башни.
Стиснув кулаки и прижав их к груди, Фридрих снова и снова, задыхаясь, смотрел на крыши, за которыми в ночи гордо возвышался княжеский дворец.
