– Вы – доктор Паш из Пруссии? – крикнул ему офицер.
– Все так, – ответил доктор и невозмутимо выпрямился. – Что вам угодно?
– Именем короля вы арестованы, – бросил офицер сурово.
Пара солдат выступила вперед и схватила доктора под локти. Играючи, одним легким движением Паш стряхнул грубиянов – и степенно обратился к их главарю:
– Я являюсь подданным прусского короля. Какое право вы имеете меня задерживать?
В ответ он услышал только злорадный хохот; на него снова накинулись, скрутили – и теперь он стоял со связанными за спиной руками. Солдаты, тыча прикладами мушкетов ему в спину, погнали доктора на угол улицы. Там уже ждал второй экипаж. Силой усадив Паша внутрь и покрепче заперев двери, подручные офицера вскочили на коней и сформировали по команде небольшую колонну.
Из кареты Паш отчетливо услышал, как офицер сообщил одному из лейтенантов:
– Нужно добраться до замка Зонненштайн до рассвета, поэтому движемся рысью.
Едва приказ прозвучал, как повозка, подскакивая на ухабах, покатила по улице. Из-под конских копыт брызнули искры.
Второй раз на злосчастной улице кого-то брали под стражу – и получаса не прошло с момента первого пленения!..
Напрасно Игнатий-Чернец обыскивал двор вдоль и поперек, после того как волкодав оповестил о бегстве дона Гаэтано. Он решил спустить Маркуса с цепи, и пес, топорща на загривке шерсть, ринулся к колодцу. Быстро там все обнюхав, он грозно залаял на заросли кустарника, где в последний раз промелькнул итальянец. Подойдя ближе, Чернец молвил:
– Да, сдается мне, там кто-то есть. Убежище этот кто-то выбрал, что и греха таить, не из приятных: колючий боярышник! Ну, Маркус, дружок, становись на стражу и не давай нашему гостю выйти беспрепятственно. По тем скалам, что начинаются за изгородью, даже паук не сползет – до того скользки и опасны! Я тем часом схожу проведать Ласкариса. Как же его не разбудил твой лай?..
Он похлопал рычащего Маркуса по холке и развернулся. Верный пес, вопреки приказу Чернеца, увязался следом. Жалобно поскуливая, он обратил морду к окну. Игнатию такое поведение показалось странным. Проследив за его взглядом, он приметил крепкую веревку, свисающую с подоконника комнаты Ласкариса; что бы ей там делать?..
Вздрогнув от внезапной догадки, Чернец рванулся к галерее и в три прыжка одолел лестницу. Промчавшись по пассажу к башенной двери, он рванул ее на себя; к ласкарисовой спальне прошел через потайной ход – и в ужасе застыл на пороге. Лампа все так же качалась на цепи, освещая то одну, то вторую кровать, причем обе пребывали в раздрае, а предметы одежды кто-то беспорядочно разбросал по полу.
– Пресвятая Матерь Божья! – вырвалось у него. – Что здесь произошло? – От Чернеца, конечно, не укрылось, что вся кровать мастера перепачкана кровью.
– Игнатий! – раздался вдруг ни на что не похожий голос, идущий словно бы прямо из стены или из глотки какого-то незримого призрака. – Будь добр, затвори окно и дверь – и иди ко мне!
Успокоившись при звуке голоса мастера, Чернец выполнил поручения и подступил к кровати Ласкариса. На ней лежал проколотый бычий пузырь, заляпавший матрас лившейся изнутри куриной кровью. В следующий миг деревянная обшивка внутренней стены – к ней кровать была придвинута вплотную – отъехала в сторону и явила знакомую Игнатию нишу, тайник. Чернец перелез через грязное покрывало и увидел мастера Ласкариса – целиком нагого, но при этом преспокойно попыхивающего голландской трубкой.
Ласкарис улыбнулся Игнатию и промолвил:
– Довольно прохладное местечко для такого времени года, не находишь, Игнатий? Но все лучше, чем бок о бок с горячим итальянцем! Давай же, согрейся стаканчиком пунша, – из-под лоснящегося бока грек достал бутыль, – и сейчас я поведаю тебе о нынешней ночной неразберихе. Думаю, ты уже понял, что дон Гаэтано сбежал – и, боюсь, к сему моменту он уже очень далеко от нас. Украв мое зелье и потушив лампу, он скрылся через окно. Так как, по собственному признанию, он не чувствует себя в безопасности, не зная выходов отсюда, то меня гложет тревога, что между делом он мог оставить и наш излюбленный белый свет; но такой побег едва ли внушает мне доверие! Завтра, с утреца пораньше, мы этот вопрос проясним – а ты, бедный Игнатий, уже, верно, заметил, как скверно обошелся бандитский кинжал с добропорядочным запасом куриной крови! – Щерясь, грек указал на замаранную постель.
Трясущимися руками Игнатий взял бутыль с пуншем из рук мастера, отпил немного прямо из горла и, поежившись, ответил:
– Во имя всех святых, где вы находите таких адептов? Подобному мяснику, губителю простынь и бычьих пузырей вы дозволили здесь остановиться? Вы же прекрасно знаете: струна, что натянута у вас в изголовье, способна подать незаметный сигнал тревоги! Он бы никуда не смылся! Надеюсь, его провожатый не натворит бед…
– Его провожатый – один из моих людей, добропорядочный и лояльный, – отмахнулся грек. – Я как мог намекнул дону Гаэтано на данное обстоятельство, но не уверен, что этот опьяненный алчностью живодер меня понял.
