– Ханс, любимый Ханс, поговори со мной, как раньше. Позволь мне еще раз услышать, как говоришь ты о счастье, покое и безмятежном довольстве. Будь со мной таким, как в те времена, когда мне ничего не было нужно, кроме тебя и твоих красивых глаз. – Тут Фидес схватила его за руку. – Милый, прошу, скажи, что ты исполнишь свое обещание! Ради тебя я лгала графине, я
Хельнек хотел было вспылить, воспротивиться обвинениям… но в слезных девичьих глазах распознал безумную решимость – и потому тотчас же изменил подход.
– Дитя мое, – молвил он нежно, словно упрашивая, – молю тебя не предаваться сейчас этому излишнему волнению! Рассуди здраво: о том, чтобы открыто связать наши судьбы прямо сейчас, не может быть и речи! На какие беды меня обрекает твоя несдержанность! И тебя, конечно… тебя тоже, – присовокупил он, заметив, как слова действуют на Фидес.
– О, – вскричала горемычная, пораженная Фидес, – никогда я не выдам тебя ни единым словом! Скажи только, что ты спасешься не один, что ты и меня вызволишь из этого места, погрязшего в самых немыслимых интриганстве и вероломстве!
– Так все и будет! – сказал Хельнек, принуждая себя к ласке и убирая мокрые от слез локоны с раскрасневшегося личика камеристки. – Теперь приди в себя и внемли! Мне тоже поначалу будет тяжело без тебя обходиться. Но тут, словно внушенная свыше, мне в голову пришла спасительная мысль! Соответствовать моему новому положению очень сложно, и для начала я, ну, скажем… – Хельнек томно вздохнул. – Устрою себе богатую женитьбу! О, голубушка, не бледней так – сперва дослушай. Кем бы ни оказалась та знатная дама, ей в услужение попадешь ты – и только ты! Не правда ли, ловкий ход? Дитя мое, я в восторге от этой идеи! Ты станешь для нее всем: камеристкой, подругой. Разве не видишь, сколь многое выиграет наша любовь таким образом?..
Слабость, закружившая каруселью весь мир перед взором девушки, доселе позволяла изощренному дипломату излагать свой ход мыслей. Но теперь он испугался – даже сильней, чем в прошлый раз – перемены, произошедшей с Фидес. Слишком поздно понял он, что заступил за грань мыслимого, и безуспешно попытался все смягчить:
– План мой, конечно, еще не продуман до конца… Как только мои позиции в должной мере упрочатся, тут же откроются возможности для тебя самой улучшить статус в обществе – и тогда нравы большого света будут нам благоволить и вот как направят нашу судьбу: твоя будущая госпожа поступится моей рукой, и я предложу ее тебе…
На этих словах Фидес взвилась, как змея, придавленная подошвой путника-ротозея. Дико исказились черты ее выразительного лица – даже бесчувственный Хельнек оробел.
– Только тронь меня еще раз… – вымолвила она глухо. Ее взгляд пылал. – Поди прочь! При взгляде на тебя начинаю понимать, как выглядят черти в аду! Я встретила господина тайного советника – и теперь знаю, что бывает с теми, кто попадается этому трусливому и бесчестному пройдохе на пути! Будь ты проклят, из-за тебя чести моей – конец; проклятие мое – да настигнет тебя еще до того, как рассветет. Будь готов каяться, когда обрушится на тебя гнев моей обманутой госпожи!
– И что же, глупая влюбленная идиотка? – прервал ее излияния Хельнек, подбоченясь. – Выдашь меня графине, значит? Достанется не мне одному – что-то приберегут и для тебя, шпионки и отступницы. Да и потом, кого проще раздавить, как клопа: жалкую камеристку или меня, фон Хельнека, тайного советника?.. То-то же!
– Хватит, – ответила бедная девушка с неожиданным достоинством. – Может статься, господин тайный советник фон Хельнек и прав. Положение в обществе делает его умней, чем он есть. И уж кому, как не мне, знать: чем выше забрался, тем меньше хочется о своих низостях помнить. Так пускай же все останется как есть – заслуженной судьбе я не противлюсь. Но вот тебе, Ханс Хельнек, мне есть что сказать напоследок. Только любившая с той же силой, что и я, способна понять, сколь сильна моя ненависть к тебе. Ну же, давай – вели схватить меня, иначе мщение мое, если на то будет воля божья, настигнет тебя при первом же удобном случае. Пусть ты меня сгубил – но не торжествуй слишком рано, ведь если моя бессмертная душа еще мне принадлежит, то не видеть мне ни чистилища, ни рая, пока ты жив. Ни на том, ни на этом свете не будет тебе спасения от моего гнева! Живи, рви себе кусок побольше, женись хоть на ком!.. Но род твой сгниет, не успев расцвести, и когда падешь ты с вершины, достигнутой такими стараниями, – ты еще вспомнишь обо мне и о том, что Бог все видит!
