Еще не затих ее голос – а Фидес в комнате уже не было. Хельнек замер, уставившись перед собой; все черты его стянуло в судорожный оскал. Очнувшись, он недовольно повел плечом и сел за письменный стол. Перо плясало в его руках. Девичье проклятие повергло его в неожиданный ужас, пробрало до костей. Еще нескоро вернулось к нему пускай даже и подобие самообладания – а в тот момент, не найдя для себя ничего лучше, он отправился спать, так и не смочив пера.
Солнечным летним утром 1704 года всадник и его конь, утомленные долгой дорогой, достигли лейпцигских ворот маленького города Виттенберга и, перейдя старый подъемный мост, свернули на главную улицу, прямую и радушную.
Всадник спешился у постоялого двора «Зеленый трилистник», бросил поводья служке – тот прохлаждался как раз неподалеку – и снял комнату, чтобы, как он сказал, «смыть всю эту пыль с дорог». Обыкновенно хозяин приветствовал этого гостя рукопожатием – теперь же он стоял перед каменными воротами, подобострастно приподнимая шапочку, кланяясь и лопоча:
– Не велите казнить, герр тайный советник: дядя ваш, бургомистр, готов выполнить любое ваше поручение ревностно и расторопно. Даже еще расторопней, чем в тот раз, когда моему недостойному жилищу впервые выпала честь принимать вас у себя.
На это мужчина только осклабился и все же, улучив момент, когда его никто не видел, воздел глаза к небу со страдальческим лицом.
Господин тайный советник фон Хельнек взошел по каменной лестнице, миновал этаж, занятый постояльцами, и попал в свои обособленные покои, нахваливаемые семенившим впереди служкой. Когда спустя довольно продолжительное время Ханс вновь показался на улице, вид он обрел самый внушительный. Преисполненный достоинства, карьерист пошел вдоль улицы к торговой площади, к богатому дому бургомистра, недавно перелицованному и расписанному свежей краской.
Всю переднюю стену дома занимало изображение гигантского розового куста. Ветви и побеги, изображенные предельно реалистично, расходились от него в стороны – зрелище, что и говорить, ошеломляющее для любого неподготовленного. Изгибы этой сети шипов и роз украшали фамильные гербы, и сильнее всего взгляд тайного советника ласкал, понятное дело, собственный недавно пожалованный дворянский символ.
По первому же стуку латунного молоточка о дверь ему отворили. Бургомистр сейчас был в ратуше, заверила его темноволосая служанка, но его ждут домой с минуты на минуту, а прекрасная Барбара фон Вильдунг сейчас в саду, во внутреннем дворе – ищет защиты от солнца.
Не дожидаясь особого приглашения, Ханс спешно пересек прихожую, миновал холл и, вылетев пушечным ядром во внутренний двор, стал озираться по сторонам. Едва кузина попалась ему на глаза, он откашлялся и повел заготовленную речь:
– Дорогая моя кузина… все эти великолепные цветы и статные древа тщетно бьются за первенство по украшению сего дома, ибо вы – и вы одна – являете собой подлинную царицу нынешнего лета! О да, очаровательная моя, вы затмеваете даже эти царственные розы… им только и остается, что склонить пред вами бутоны-головки, когда входите вы в этот сад!
– Ох, право, какие глупости! Значит, как-то так с недавних пор принято изъявлять во Франции – откуда Пфальц все и перенимает – свое восхищение? – съязвила в ответ Хансу Барбара. – В самом деле, дорогой родственничек… нас, скромных бюргеров Вюртемберга, такие громкие речи только стыдят: мы не знаем, как на них отвечать! Ты расточаешь на одну меня столько меда… таким количеством впору напоить целый двор!
– Зато вы одна в силах понять то, что моя честная душа велит мне говорить, – ответил Хельнек, игнорируя все колкости в свой адрес. – И это не все, милостивая девица! Если бы я только мог говорить так же свободно, как того велит мне сердце, – вы бы изумились, узнав, сколь много в нем таится нежности и бескорыстной любви…
– О да, о да. – Барбара не намеревалась сдавать позиции; она в открытую издевалась над непутевым родственником. – Я-то знаю, что сердце твое порой разоряется на капельку-другую нежных чувств. Но позволь-ка поинтересоваться, Ханс: как этот юношеский вздор согласуется с твоим актуальным высоким положением? Да-да – даже сюда уже докатились вести о твоем головокружительном взлете!
Хельнек охотно тешил самолюбие болтовней:
