Польский наемник смотрел ей в глаза, говоря это с такой нежностью, с такими пылом и бесстрашием, что она наконец начала – несколько нерешительно:
– Именно данный обет заставляет меня посещать этот образ. Ведь вдали отсюда один в заточении чахнет узник, чья свобода – надежда всей моей жизни. – Она смолкла, будто ожидая, что слушатель как-нибудь среагирует. Мужчина на скамье помрачнел и с прямотой солдата спросил:
– Наверное, твой любовник?
– Нет! – воскликнула молодая женщина. – Как ты можешь так думать? Заключенный в Зонненштайне, ради свободы которого я рискую всем, почти меня не знает, и у меня нет с ним никаких любовных отношений. – Она вдруг положила руку на плечо гонцу, и тот еле заметно вздрогнул. – Послушай! Заключенный, интересующий меня, – чужеземец, пруссак. Может, для тебя это и пустой звук. Но ты ведь поляк, я это вижу. У Пруссии с Польшей нет никакой вражды. Так что, если впрямь желаешь мне помочь, проследи, чтоб над прусским пленным не чинился произвол! Один гнусный юнец обольстил меня ложью – и я, сама того не подозревая, способствовала тому, чтобы на всю жизнь похоронить в темнице честного и невиновного человека. Когда я осознала эту ужасную фатальность, то поклялась всем самым святым: моя жизнь будет принадлежать лишь тому человеку, кто предложит мне помощь в искуплении этой серьезной вины. Как только пленник выйдет на свободу, я также предоставлю моему верному помощнику безопасное убежище вдали от всех невзгод – очень далеко отсюда, где он ни в чем не будет нуждаться, и я буду для него благодарной женой, покуда Богу это угодно.
Утомленная напряжением, коего потребовала от нее страстная речь, красивая молодая женщина обессиленно сникла на плечо солдата. Мягкий жар, идущий от ее тела, пленил и тронул его. Он приобнял ее сильной рукой и, твердо глядя ей в глаза, сказал:
– Значит, я и стану этим помощником – даже если весь ад встанет у нас на дороге, мы будем вместе, и да убережет меня Богородица Ченстоховская[70]! Скажи мне, кого ты хочешь спасти, прежде чем исполнишь свой обет?
– Доктора Паша, – откликнулась паломница.
– Не он ли хотел помочь делателю золота? – взволнованно спросил поляк.
– Он самый!
– Клянусь небесами! – воскликнул поляк. – Это потрясающая встреча! Я часто видел этого человека во дворе тюрьмы, когда его выводили на открытый воздух. Мне этот мужчина сразу понравился! Осанка у него внушительная, как у гренадера, и он так горд – вопреки своему плачевному положению! Я посмотрю, что можно сделать. Как же тебя саму зовут, милая подруга?
– Фидес, – ответила молодая женщина.
– А я – Пиетас, Пиетас Шандор! – представился славный солдат. – Скажу тебе, наши имена прекрасно звучат вместе![71] Прости же, но сейчас мне пора в город: офицер наверняка уже заждался! Где мы встретимся снова – и когда?
– Здесь же, – ответила она. – Я подожду, пока ты придешь.
Кивнув и запечатлев на лбу паломницы поцелуй на прощание, бравый солдат зашагал по дороге, ведущей в Пирну.
В ту достопамятную ночь у дона Гаэтано, должно быть, выросли крылья: каким-то неведомым чудом он умудрился спуститься по крутому склону на мшистое дно расселины и сбежал.
– Кому суждено быть повешенным – тот не утонет, – резюмировал Игнатий-Чернец и понуро, с пустыми руками, вернулся в башню – доложить Ласкарису о том, что разбойник жив и пребывает где-то на свободе.
Когда беглец после многих дней хождений по ущельям Богемского леса и поедания трав наконец-то добрался до долины, он начал испытывать в первом же большом городе, попавшемся на пути, волшебную силу украденного у Ласкариса снадобья. Успех не только застраховал бы его от недостатка, но и предоставил ему наиболее подходящие средства для триумфального возвращения в Прагу. Авантюрист наведался в аптеку «Цум Шварцен Морен» в Лейтмерице и попросил разрешения, назвавшись странствующим аптекарем и продавцом целебных зелий, протестировать в лаборатории владельца несколько рецептов.
В то время появление целителей с такими притязаниями в аптеках не было чем-то из ряда вон. Для таких оказий были даже согласованы цены на аренду лабораторий. Поэтому владелец лейтмерицской аптеки не особо удивился просьбе чужестранца. Он сообщил ему свою ставку, и, поскольку лаборатория почти не использовалась, Гаэтано смог немедленно приступить к своим экспериментам. На их исполнение ему потребовался всего один день.
Опыт за закрытыми дверями протекал весьма своеобразно.
