– Не намереваюсь отпираться, – почтительно откликнулся грек. – Мне только здесь и нужно было, что повидать подругу юных лет. Я знал, что ее уже нет в живых, и хотел с ней попрощаться, посетив усыпальницу. Даже я вообразить не смел, что и в смерти останется она моей защитницей – как было при жизни… Только с ее помощью мне удалось скрыться из Дрездена: она вовремя предупредила меня о расправе, спланированной злокозненным курфюрстом. В последний раз хожу я по немецкой земле, что ж! Пред лицом могилы я ее заверил, что обид между нами нет и что связь, укреплявшаяся между нами еще с давних лет, оборвалась не только по ее вине. Я смею надеяться, что она была счастлива. Госпожа, мне тяжело рассказывать дальше. То, ради чего я приехал, исполнено. Я благодарю вас за то, что паломничество мое завершилось благополучно. Я благодарен за гостеприимство, за то, что любезно предоставили мне кров этой ночью. Мне претит, госпожа, обходиться лишь словами, выражая благодарность. Позвольте воспользоваться тем, что на немецкой земле я пребываю в последний раз, и поделиться с вами истиной о гордо хранимой мною священной тайне. Я раскрою ее так, как смогу, – и, быть может, род ваш сохранит память об одном из немногих истинных алхимиков, живших до сего времени. Отведите меня в пустую комнату, где меня бы не смогли потревожить взоры, охочие до всего нового. Выделите мне несколько приборов из лаборатории вашего супруга – все необходимое я укажу. Я знаю, что граф фон Эурбах тоже интересуется алхимией. – Вновь уста грека тронула мягкая, снисходительная улыбка. – Принесите мне всю серебряную посуду – какую не жалко, в любых количествах; затем позвольте запереться в той комнате до самого рассвета.
Душа Анны-Софии омрачилась лишь на мгновение – большего она себе не позволила, но и это не ускользнуло от внимательного взора алхимика. На ее лице отразилось сильное пренебрежение, тут же сменившееся спокойной серьезностью. Он тихо проговорил:
– Смилостивьтесь, дорогая графиня, и вы не пожалеете.
Во второй раз за утро графиня покраснела и смущенно проводила гостя в комнату в башне, отвечающую его требованиям. Он быстро нашел в лаборатории все необходимые инструменты. Тем временем слуги принесли ему семейное серебро графини. Поскольку та не знала, как извиниться за первоначальные опасения, в знак доверия она повелела снести ему все, что только нашлось в замке, так что столовые приборы заняли все столы, стулья и даже отчасти пол помещения. На проход между этими грудами оставалось не так уж много!
Ласкарис скрылся за дверью и приступил к работе.
На следующее утро, в самую рань, графиня фон Эурбах проснулась от приятного сна, приветствуя свою горничную и всех, кого встречала этим утром, доброй улыбкой. Она намеренно умеряла любопытство и подавляла любые порывы навестить грека: после ночи забот он почти наверняка отдыхал. Шел час за часом, и вот уж близился полдень… Анна-София, чья нервозность мало-помалу нарастала, приказала постучать в дверь комнаты, где находился адепт, – но почти сразу же обнаружила на своей прикроватной тумбочке ключ от нее! Слуги в один голос уверяли, что никто из них туда его не клал. Выходит, он очутился там еще до того, как она проснулась, – и заметила его графиня только сейчас. Схватив его, она в спешке, в сопровождении двух лакеев, пошла в башню, полная смешанных чувств, страхов и сомнений… На стук в запертую дверь никто упорно не откликался, и тогда она сама отперла выделенную греку каморку – и окаменела от изумления на пороге, ибо внутри золотое великолепие сияло на полу, стульях, столах. И когда, войдя, она с немым испугом осмотрела чаши, еще накануне бывшие изготовленными из малоценного весового серебра, изучила изящные ложки и вилки – все пробы потом подтвердили, что они из чистейшего золота! – ее не покидало шокирующее чувство того, что она недостойна этого королевского дара.
– Ну и что же случилось с европейской ревальвацией[80]? – по сей день вопрошают злые языки.
История с серебром графини фон Эурбах возымела очень неожиданное продолжение. В описанный момент они с мужем находились, по сути, в стадии развода: их совместная жизнь представала испытанием что для нее, что для него, но по букве закона брак не был расторгнут. Едва узнав о том, что нелюбимая жена внезапно разбогатела, Фридрих Карл фон Эурбах самовластно указал на то, что половина всего золота причитается ему: металл ведь был получен на его землях. Анна-София, разумеется, отказалась подчиниться такому требованию, и супруг подал на нее в суд. Исковое заявление слушалось в Лейпциге; в ходе судебного процесса был установлен факт того, что вся серебряная посуда превратилась в золото, – этого не отрицали ни сама графиня, ни ее прислуга.
