Антоний вздрогнул от звука его голоса. С такой мертвенной строгостью грек еще ни разу к нему не обращался.
– Я сделал что-то дурное, мастер? – спросил он осторожно.
Алхимик ответил не сразу: дар речи, казалось, оставил его. Наконец, обернувшись к Игнатию, он изрек неожиданно горько:
– В такой момент лучше молчать… В сей торжественный миг ни одна дурная мысль и ничье разлагающее влияние не должны коснуться душ причастных к опыту… Крик давно умершего кочета на заре жизни – вот чем является это дурное предзнаменование, не более. И даже оно способно навредить сейчас. Видишь ли, Антоний, ты накликал дух одного давно усопшего отчаявшегося человека, всю жизнь посвятившего пустейшему делу: расточению проклятий. Этот лоскут выдран из писания старого Формы Гарконского, и уже нет разницы, прочту я написанное здесь – или смолчу. Итак, «алхимия – ложный и богопротивный труд, орудующий пустотой и навлекающий нищету. Она спрашивает со своих послушников уж очень большую цену, а взамен ничего не дает. Терзания по ней тщетны, посулы ее – пустой звук, стремления и надежды она пускает по ветру. Алхимия берет себе под крыло дурней и фантазеров – и весь остаток их жизней ведет их по дорожке к дому для умалишенных или в нищенский приют. Чумазые от дегтя, ошпаренные кипящим маслом, провонявшие дымом и спиртом, ночью работающие, а днем – еле волочащие ноги, эти несчастные с трепетом, но попусту растратили свое время, свое имущество, свой разум, свои усилия и свой труд». Как тебе такое откровение, дражайший Игнатий?
Старик усмехнулся сварливо.
– Попался б мне этот хулитель – я б воздал ему за наглость сторицей!
Ласкарис отступил на шаг.
– И что же, тогда окажется, что все его поклепы справедливы? Не хватало еще, старый мой друг, чтобы ты дозвался усопшего и расписался в его правоте!
Было видно, что Игнатий-Чернец поражен; он что-то забормотал, мешая извинения и клятвы небу и матери божьей. Антоний застыл, не в силах заговорить, напряженно ловил каждое слово и почему-то крестился.
Ласкарис продолжил:
– Этому писанию более двухсот лет, и нам приходится терпеть его, провозглашая горькую и суровую истину, которая старше нас…
– Истину? – громогласно возразил Игнатий. – Значит, мастер, вы
– Истина меняет свой вид в глазах всякого смотрящего, – сказал Ласкарис с глубокой и искренней печалью. – Но – полно! Оставим мертвых в покое! – Он отбросил пергамент и сфокусировал все внимание на колбе. – Смотрите, друзья мои, как благородно расправляет крылья королевских кровей орел – и какую причудливую тинктуру рождает в обращенном веществе солнце! Сейчас я осторожно приоткрою запоры колбы, чтобы внутрь поступал свежий воздух…
Антоний, воплощение усердия, подскочил к нему, но грек отстранил помощника.
– Не столь резво, старина! В этой бутылке – истинный джинн, сама стихия, чьи силы огромны. Разве можно обращаться с такой силой поспешно, высвобождая ее? Мы все еще можем, даже на данном этапе, лишиться всего прогресса!
Игнатий-Чернец молча отстранил адепта и сам принялся за работу: глаз у него был наметанный, руки не дрожали. Антоний, напротив, без конца вытирал пот со лба и трясся от волнения.
Из теперь уже неплотно закрытой крышки вовнутрь растекался молочно-белый туман, в конечном итоге занявший все дно колбы, словно будучи густой паутиной. Светимость в колбе завершила свою фантасмагорическую игру. Процесс замер, но солнцу пришлось еще трижды взойти и зайти, прежде чем огромный накал энергии, движущий преображениями, отхлынул через узкое горлышко.
И вот настал вечер следующего дня. На небе ясно обозначился серп молодой луны. Прозрачные пары, следовавшие за закатным солнцем при его уходе, снимались с густого мохового ковра в лесу и цеплялись за верхушки дубов, словно блуждающие призраки. У подножия горы, на которой стояла башня, там, где скальный склон оканчивался отвесным обрывом в долину, раскинулся заболоченный луг, окруженный колхидскими деревьями[82]. Там, на тонких стеблях, покачивались на легком ветерке серебряные цветы.
Игнатий-Чернец и Ласкарис вышли на ту полянку в лесу. В руках они несли странные крестообразные ножи с серебряными ручками, а также медное ведро для сбора. Дойдя до каемки луга, грек вдруг остановился и посмотрел на небо. Затем, как будто двое мужчин хотели привлечь на свою сторону духов ночи для своей работы, они произнесли мрачные слова, церемонными жестами осеняя все стороны света. Потом, орудуя ножами, принялись они срезать цветы, серебряным оттенком подобные бледной луне. Но те невидимые силы, которым были адресованы инвокации адептов, не пожелали благоприятствовать их работе.
Ни с того ни с сего поднялся свистящий порыв ветра – и хлестнул деревья, пригнул к самой земле, заставляя жалобно скрипеть стволы. Туманы унеслись на нем в ночное небо, спрятав рогатый месяц из виду. Однако мужчины продолжили сбор – хотя и быстрее, чем до этого, – стремясь наполнить ведро до краев.
