Проведя совещание, судьи огласили приблизительно следующий вердикт: «Если вся серебряная посуда принадлежала жене, то и золото, изготовленное из серебряной посуды, тоже принадлежит жене». Исковое заявление графа не удовлетворили – но протоколы этого судебного разбирательства были опубликованы в сборнике «Постановления и решения судов Лейпцига» за 1733 год.
Так совершенная адептом трансформация была юридически запротоколирована.
История известных миру похождений Ласкариса, некогда – обладателя монашеского сана в Падуе, подходит к концу. Больше о нем практически нечего сказать: верный своему обещанию покинуть немецкую землю, он так и не объявился больше ни в хронике громких общественных процессов своего времени, ни где бы то ни было еще. Его следы теряются в тумане, концы обрываются в мутной воде… И все же история эта была бы неполной без последнего, крайне примечательного эпизода, дошедшего до автора этих строк окольными и ненадежными путями. Верить этому эпилогу или нет – решать только читателю…
В алхимической лаборатории полуразрушенного замка в Богемии под перегонными колбами тлел умеренный огонь на углях. Осенний ветер дул в плотно закрытые окна башни.
Рядом с очагом на коленях стоял мужчина, раздувая огонь и следя за тем, чтобы пламя горело равномерно. Стоило ему поднять голову, как огонь озарил его черты. Одновременно с этим луч солнечного света заставил сиять его белые волосы.
Лик мужчины избороздили морщины: такими награждает жизнь, если слишком часто предаваться глубоким думам, посвящать время тяжелой работе и требовательной надежде – редко сбывающейся наяву. В общем-то, как-то так и выглядели алхимики всех времен и народов. От постоянных ночных бдений их глаза воспалялись, под ними залегали глубокие тени. По их сухой пожелтевшей коже, словно по древнеегипетскому папирусу, можно было счесть историю отречений и твердой воли, диктующей власть над душой.
– Господин, – начал мужчина, обращаясь к единственному соседу по лаборатории. Тот был строен и смотрелся поразительно молодо рядом с согбенным адептом. – Дорогой мой мастер… не будет ли лучше продолжать работу согласно заведенному прежде порядку?
Мастер взмахнул правой рукой – блеснул изумрудный перстень на его указательном пальце – в сторону колб и реторт. Даже тусклый вечерний свет, скрадывавший его облик, не давал повода обмануться: Ласкарис легко узнавался по плавным жестам и осанке.
– Вижу, ты так и не усвоил, что есть для алхимии наша адамическая земля, – сказал он в своем характерном полуироничном тоне. – Обращаться с ней нужно так же, как с другими прошедшими апробацию материалами. Призвав из нее философский меркурий[81] – дракона с зеленой чешуей и неуемным аппетитом, – из пасти его мы извергнем философское золото, так взяв над материей верх. Не бойся: с этим составом мы вполне способны совладать. Внимательней следи за огнем: он должен тлеть, никак не полыхать. Я уже три дня провел здесь без сна, Антоний, и пришло время, чтобы мое место занял старый Игнатий. Ты знаешь свои обязанности и ему будешь подчиняться так же, как мне. Если будешь выполнять его поручения прилежно и тщательно, как я в свое время, то вскоре наша блистательная работа подойдет к концу – и награда не заставит себя ждать.
– Господин Ласкарис, – ответил Антоний, почтительно складывая ладони и кланяясь – так, как принято главным образом в Азии. – Мой взор и моя мысль едино устремлены к нашей цели, минуя все остальное.
В этот миг Игнатий-Чернец отворил дверь и вошел в лабораторию.
– Поприветствуй моего нового послушника, – представил следящего за огнем человека Ласкарис. – Он честен, полон искательского пыла и не один десяток лет посвятил наукам. От него зла не жди. Его безмерное усердие, смею надеяться, окажется достойно помощи – а я
Старый Игнатий не стал отвечать. Он окинул покорно ждавшего Антония взглядом, полным отстраненного равнодушия, пожал плечами и протянул новичку руку для пожатия. Было видно, что он снова чем-то недоволен. «Ничего, – подумал грек, – старому мастеру стоит поучиться терпению. А что до Антония – пройдет совсем немного времени, и он тоже, поняв, в какой опасный промысел ввязался, научится держать язык за зубами, вести себя осмотрительно и покорно ждать там, где ожидание жизненно необходимо».
Выйдя в галерею, украшенную облупившимися фамильными портретами, алхимик поднял глаза к ночному небу, пытаясь угадать его намерения, предсказать погоду. Затем он неспешно направился в спальню, откуда в прошлом сбежал дон Гаэтано – после неудачного покушения на жизнь грека.
Пожелтелые оттого, что ими пользовались сотни лет, коричневатого оттенка свитки пергамента и увесистые фолианты лежали на столе в комнате. Алхимик опустился в кресло, подпер голову рукой и сосредоточился на странном лабиринте готических скорописей. Его взор блуждал среди таинственных печатей и фигур. Он читал с глубокой серьезностью, но мало-помалу на его сомкнутых губах появилась улыбка.
