– Возьмите римский купорос, – читал он тихим голосом, – очистите на слабом огне, перегоните, и жидкий продукт даст ртуть. Перегоните продукт с водой, выпарите, оставив белую землю. Смешайте землю с ртутью и неоднократно помешивайте в течение недели, пока остаток не рассеется в виде дыма на нагретой подложке. Сначала он будет серый, затем черный, в конце – белый. Сильное пламя разовьет
Ласкарис сотворил презрительный жест в сторону пергамента.
– Ошибки всюду! Достаточно прочитать, чтобы понять: ты, великий мастер Агриппа, ничего не знал! Как красиво ты описал белого лебедя, но никогда не видел, чтобы он летал, – здесь-то и зарыт корень всех твоих страданий!
В этот момент в дверь тихо постучали. Открыв, адепт увидел за ней Игнатия-Чернеца.
– Спускайтесь немедленно, мастер, – выпалил старик поспешно, – в колбе происходят невероятные вещи, и я боюсь, что она может взорваться.
– Невозможно! – воскликнул Ласкарис пораженно. – Тот сосуд изготовлен не абы где, а в мастерской в Гольштейне – в соответствии со всеми предписаниями касательно формы и плотности! Единообразие качественной отливки стекла мною было не раз проверено. Его невозможно взорвать, если огонь горит равномерно и пламя – не сильное! – Все это грек произнес, уже спускаясь по лестнице и входя в лабораторию. Ждущий Антоний в страшном волнении бросился навстречу вошедшим.
– Глядите! Глядите же! – Голос его дрожал, слова рвались на волю безудержно, а глаза сияли истинной яростью надежды. – Взгляните, какие странные образы являются, исчезают и снова являются в колбе! Из серой земли-материи поднялся остров, и над ним колышется красноватое облако – оно, кажется, переливается и сияет, как комета или звезда!
– Ради всего святого, не тараторь! – прервал Антония Игнатий, погрозив кулаком. Тот сразу смолк и виновато отступил в сторонку.
Склонившись над колбой, алхимики своими глазами узрели все, что описал Антоний. Посреди серой массы, лишь частично заполнившей колбу, образовалось нечто вроде суши – плавучий остров с выраженными краями. Кривизна стеклянных стен увеличивала каждую фигуру или линию внутри в несколько раз. Над островом клубилось красноватое облако, словно там боролись день и ночь. Внезапно оно разуплотнилось и пролило краткий дождь. «Твердь», приняв эту влагу, озеленилась: тонкий мшистый покров по всей ее поверхности рос и принимал вид трав, кустов и миниатюрных пальм. Показались вскоре и точки разных цветов – микроскопические бутоны, раскрывающиеся, приветствующие летящих навстречу им птичек, охочих до нектара. И это были настоящие, пусть и очень маленькие, птицы – да таких дивных окрасов, что в сравнении с ними самые красивые колибри южноамериканских джунглей показались бы серыми и обычными.
Снова белый туман поднялся с зеленого ковра и, словно движимый ветром, вознесся, образуя радугу за радугой. На зелень снова выпал осадок, похожий на драгоценные камни, и из него вылезли пестрые саламандры. Над радугами засиял бесчисленный сонм звезд, и меж них вспыхнули ослепительные лучи. Порой вся эта беспокойная панорама тонула в серой материи, но раз за разом появлялась оттуда снова, в великолепии и блеске, палитрой схожая с окрасом неба на рассвете. Процесс волнообразно повторялся внутри колбы – все такой же непреклонный, неослабевающий со временем.
Алхимики, поглощенные созерцанием чудесного явления, могли бы поклясться, что прошло всего несколько минут, а не часов; однако же ночь подкралась к ним совершенно незамеченной.
Наконец Ласкарис прервал всеобщее молчание.
– Разве этот счастливый час не подарил нам троим великую судьбу? – прошептал он, глядя на своих товарищей. – Кто из бесчисленного множества посвятивших себя царскому искусству может похвастаться такой милостью, что получил доступ к сокровенным тайнам природы?
Лик старого Игнатия словно преобразился, просветлел. Антоний же, напротив, еще больше засуетился: выправил пламя горелки, бросился в дальний угол лаборатории, взял там какой-то пергамент, вновь подбежал к Ласкарису.
– Мастер, – молвил он негромко и радостно, гордо протягивая манускрипт алхимику, – примите этот документ и прочтите. Его я нашел, когда чистил печь, – под отстающей там, у самого основания, плиткой. Этот язык я не знаю, но вдруг там значится что-то важное?
– Чистить печь прямо во время опыта? – потрясенно спросил Ласкарис. Таким задетым его редко можно было увидеть. – Ужасное легкомыслие, друг мой. Запомни же, один час – одно дело! Да и любопытство твое до добра обычно не доводит… – Он бездумно принял пергамент и пробежался глазами по тексту, хотя его внимание все еще занимала безмерно трансформация в колбе – кажется, только теперь активность процесса пошла на спад. И тут его бегающий взгляд, став неожиданно угрюмым, остановился на пергаменте.
– Ты достал его вон из той печи? – спросил он сипло.
