Наконец они удалились, вздыхая облегченно: дело было сделано. Они поспешили по извилистой тропе у подножия скалы, ведущей к воротам замка. Уже виднелись нависшие над стенами скаты крыш – и совсем скоро этаж за этажом стала показываться сама башня. И вот они увидели свет в окне лаборатории, где до сих пор дежурил Антоний: ему дали задание следить, чтобы слабый огонь не слишком разгорался.
Вдруг, не успели они еще дойти до ворот, над их головой пророкотал глухой взрыв. Сама твердь содрогнулась, а из башни выплеснулся безумно яркий огненный шлейф. Оба алхимика вскрикнули от испуга – и их голосам стал вторить напуганный пес Маркус, скуля и ползая на брюхе. Ласкарис первым совладал с собой; не задумываясь, следует ли за ним его старый друг, он пересек двор несколькими легкими прыжками и взлетел по лестнице к галерее. Но теперь туда было не так-то просто попасть: часть внешней стены обрушилась. Дождь из каменных обломков проливался наружу, во двор, так что возвращаться туда было рискованным делом. Осмотревшись получше, грек понял, что одна только башня и осталась стоять неколебимо, зажатая между рухнувшими пристройками. Ее бойницы – затененные, глубоко врезанные в стены – скорбно, будто запавшие в орбиты очи, обозревали росшее кругом нее кольцо пламени.
Игнатий-Чернец зашагал было вслед за товарищем, но неожиданно споткнулся о тело, распластанное на брусчатке среди упавших кусков стены, близ слетевших с петель врат. Он наклонился к нему и коротко вскрикнул, отчего грек сразу понял, что произошло. Ловко подхватив бездыханное тело Антония, обмякшее у него в руках, обожженное и ушибленное обломками, Игнатий поспешил вверх по лестнице.
Ласкарис вышел ему навстречу и тихо проговорил:
– Все случилось именно так, как я и боялся. Красный лев вырвался на свободу, а страж, поставленный за ним следить, был ослеплен собственным нетерпением и не заметил, когда нужно среагировать…
Игнатий испустил стон глухого гнева. Ласкарис утешил его с грустной улыбкой:
– Ну же, старина, будет тебе оплакивать неизбежное! Предлагаю лучше позаботиться о нашем товарище. Он не мертв, просто лишился чувств. Обеспечь ему уход, а я покамест попробую спасти какое-нибудь свое имущество, если вдруг что-то уцелело…
Ласкарис развернулся и по насыпи из каменной крошки полез к башне. Заглянув в лабораторию, он увидел, что в ее потолке будто оставил пробоину сверзившийся небесный камень. Над головой алхимика угрожающе нависали потолочные балки, держащиеся до сих пор на одном лишь добром слове. Он проложил себе путь к печи, но нашел всего несколько осколков огромной колбы среди россыпи мелкой стеклянной крошки. От субстанции, судя по всему, ничего не осталось. Однако, повнимательнее оглядевшись, алхимик заметил: к фрагментам стен кое-где пристали странные мерцающие красно-желтые капли. Отыскав под ногами тигель, Ласкарис принялся с величайшей осторожностью собирать их, стараясь соскрести все без остатка.
Тем временем Игнатий отнес не приходившего в себя Антония в пострадавшую менее всего комнату в башне и, уложив его на постель, стал приводить в сознание. На развалинах лаборатории завывал ветер. Облака, растревоженные налетевшей бурей, стряхнули вниз первые капли зреющего ливня. Вдалеке громыхнул гром, сверкнула первая зарница.
Когда грек, немало рискуя жизнью, закончил собирать все, что осталось от «красного льва» – и что еще можно было спасти, – он вышел к Чернецу ужасно утомленный, с ног до головы перепачканный грязью. Бледный и будто постаревший – таким Игнатий еще его не видел, – он появился в комнате, прошел без промедлений к пострадавшему и, поразмыслив немного, обратился к настенному шкафу, висящему на одной петле. Оттуда он извлек мазь в плоской баночке без пометок и стал втирать ее Антонию в виски плавными, бережными движениями.
Антоний глубоко вдохнул сквозь сжатые в судороге зубы и очнулся. Взгляд его сразу же беспокойно заметался по комнате, покуда не замер на греке. Тот стоял точно по центру помещения, озаренный сполохами молний. Вскочив с постели, потерпевший неудачу адепт схватился за сердце и закричал:
– Воды, воды, горит! Сюда, воды, воды! Пламя в ярости – оно рвет колбу!..
Игнатий и грек многозначительно переглянулись. Ласкарис все понял без слов – и в полном согласии кивнул.
И Антоний, каким-то образом уловивший смысл этого безмолвного вердикта, одним махом выпрыгнул из кровати и пал перед алхимиком на колени. Он рыдал, заходился в крике, давясь невнятицей – в нечленораздельном потоке порой угадывались отдельные слова. Он то оговаривал сам себя, теряя всякое достоинство, то просил о строжайшем, самом строгом из всех, наказании – лишь бы его простили и не изгоняли из круга посвященных. Игнатий едва мог подавить гнев и отвращение. В какой-то момент он не вытерпел, схватил Антония за плечо и выкрикнул ему в лицо:
