– Ты, жалкий ремесленник, вернись в аптеку в Падуе и продолжай работать продавцом таблеток, для чего ты и родился! Ты предаешь искусство и потом преклоняешь колени пред обманутым мастером с великим стоном – о, это верх лести! Не смей лишний раз обманывать доброе сердце этого человека, ибо ты – прирожденный неуч и таким останешься навсегда!
Но Ласкарис воздел руку, защищая старого сломленного алхимика, и тихо произнес:
– Я сам с ним поговорю, Чернец. Не сотрясай воздух.
В словах этих было столько присущего Ласкарису благородства, что старший товарищ невольно осекся. Алхимик спокойно обратился к стоявшему на коленях Антонию:
– Изложи, пожалуйста, как все случилось.
Антоний, ощутив себя под защитой великого адепта, пустился в сбивчивый рассказ:
– Пока вы собирали травы, я, как и было велено, следил за колбами в лаборатории и прилежно исполнял ваши наставления. На особые перемены я не рассчитывал… вы ведь и сами сказали, что процесс займет три полных дня… Я осторожно подкладывал уголь и не давал печи остыть. Но тут мое ухо уловило странный шум… и, прислушиваясь некоторое время, я понял, что эти звуки, похожие на переливы эолофона[83], исходят из колбы! Длилось это недолго; я подошел, чтобы внять чудесной музыке, к слегка прикрытому горлу сосуда – и, совсем как тогда из воспарившего золотого облака, из вещества образовалось нечто, ранее не проявлявшее себя… Казалось, все оно хотело превратиться в зрелый цветок, ярко окрашенный бутон, но потом я понял, что вижу трон, весь будто собранный из драгоценных камней и игры света. Испарения бушевали под ним, наталкиваясь друг на друга, словно намереваясь взять приступом стенки колбы, пленившие их… и мне чудилось, будто со всех сторон на меня несутся трубные раскаты грома – только потом понял я, что это тоже часть дивной музыки! Формы и цвета сменяли друг друга в колбе, дымка закипала… и я испытал сперва страх, а затем – тоску по повторению волшебного зрелища… а потом сила, какую я описать не возьмусь, заставила меня взять уголь прямо голыми руками – видите эти ожоги на ладонях и пальцах? – и швырнуть прямо в огонь! Как только он взвился, в колбе начали появляться разноцветные существа… их было очень много, и образы их сменялись очень быстро – неописуемые образы, мимолетно проносящиеся мимо призраки!.. Наконец из той дымки выплыла фигура юного королевича в ярких красно-золотых одеждах. Она протянула свою белую руку к облакам, и внезапно я увидел, как некая дева спустилась сквозь них и чудесным образом соединилась с тем юношей. Я вроде бы и сейчас все это вижу, но меня подводят и память, и язык… кажется, будто я всего лишь увидел запутанный сон… скажем, заснул у костра… Помню еще – сказал себе: «Вот и все – ты теперь мертв, и все твои пути, шаги и видения ведут к отпущению». А все, что потом, – нечетко; не могу сказать, что же я увидел, что делал, о чем грезил. Не знаю, приснилось ли мне, что в самом моем существе вдруг прозвучал приказ: «Выпусти меня, дай дорогу!» – и мне показалось, будто пламень объял меня с головы до ног. Я услышал далекий звук, похожий на чудовищные колокола, грохот падения железной двери, и холод ночи погасил мой сон и все чувства. Я уже не знаю, мастер, что я сделал… где сон и где явь…
Стоило Антонию замолчать, как в комнате повисла глубокая тишина. Даже Игнатий, будто позабыв весь свой гнев, жадно вслушивался в рассказ несчастного алхимика. Грек задумчиво смотрел перед собой. Наконец Антоний тихо спросил:
– Скажите, мастер, разве нельзя вновь провести процесс с лучшим исходом?..
Алхимик твердо покачал головой.
– По утраченному пути дважды не пройдешь, – сказал он, – это известно всякому, кто мало-мальски способен здраво оценивать вещи. Путь адепта – это путь для пробужденных, а не для видящих сны. И тот, кто засыпает на этом пути, достоин большего сожаления, чем тот, кто никогда по нему не шел. Довольно божбы, Антоний: она не властна тебе помочь… Продирайся сквозь свой морок обратно, покуда свадьба короля и королевы[84] не сотрется из твоей памяти. Говорю тебе:
С протяжным жалобным стоном Антоний вскинул пожелтелое, дряхлое, морщинистое лицо к умиротворенно взиравшему на него алхимику. Ласкарис возложил руку на голову старика, уже почти облысевшую, и продолжил:
