– Стародавний закон, возрастом превосходящий сам наш мир, велит: повествовать о том, что доступно чувствам и опыту человеческому, не стоит вовсе – ни адептам, ни людям вне их круга. Гласит он также, что нельзя безоглядно влюбляться в свой дар или тратить его почем зря. Сказано в нем: дважды одного скакуна не седлают. Тем серьезней попрание сего закона, чем более опытный адепт его попрал. Но в твоем случае, Антоний, все только к лучшему: и страх, и неизбывная печаль твои сойдут и забудутся очень-очень скоро. Над уставшим сердцем и сединами своими – умилостивись!.. Что подлежит забвению – то для тебя канет, как по взмаху руки; ты отряхнешь с головы злой морок и сбросишь груз тоски, а затем – пробудишься ото сна и пойдешь на зов несмолкающего голоса. Вставай с колен, берись за ум – и настройся на исцеление.
Антоний пристально посмотрел в лицо учителю. Медленно, очень медленно доходил до него смысл сказанного. Суровейшее столкновение противоречивых чувств в единый миг повергло его наземь и велело просить Ласкариса о снисхождении, сложив в молитвенном жесте руки…
Но боль вскоре утихла в нем. Просьбы и крики о смягчении приговора прекратились. Постаревшее лицо адепта обрело осмысленное выражение, будто его посетила некая мысль. Наконец Антоний поднялся на ноги. Он был изможден и сильно ранен, но снизошедшее к нему поистине
– Я понял вас, князь Ласкарис, и верю, что вы сказали мне всю правду. Сдается мне, отказав мне в моем желании, вы, возможно, дали мне куда больше, чем я попросил. Весь тот период, пока память о случае пребудет со мной, я посвящу думам о ваших мудрости и доброте. Тот голос, что никогда не перестанет манить меня, зазвучит только сильней – ведь ему в унисон будет вторить эхо ваших слов. Сегодняшнюю катастрофу я почитаю, право, за благодать – надеюсь, она сократит отпущенное мне время ожидания. Что-то мне дурно…
На этих словах старика объяла дрожь – казалось, он вот-вот снова рухнет без чувств. Игнатий и Ласкарис подхватили шатающегося алхимика и уложили обратно в постель.
Мягко и осторожно грек высвободил свою руку из хватки Антония и вышел. Чернец присел с краю и всмотрелся в меркнущее лицо спящего.
Вдруг грудь Антония будто напряглась в глубочайшем вдохе, лоб пересекла глубокая морщина – но уже в следующий миг напряженное лицо расслабилось, и на губах у адепта заиграла красивая, преисполненная искреннего покоя улыбка.
Такая никогда еще не появлялась на лице амбициозного алхимика, кроме как, может быть, давным-давно – когда-то в детстве…
Королева Мария Терезия Австрийская начала свое правление в самых непростых условиях. Бавария и Испания были объявлены врагами; Франция и Пруссия – потайными врагами; Саксония предъявила некие «претензии». В конце концов Фридрих II развернул военные действия, неожиданно прежде всего обрушившись на Силезию, в ту пору служившую, как и многие соседние австрийские территории, ареной для уймы кровавых боев и переломных военных моментов. Когда в 1745 году между Марией Терезией и Фридрихом наконец был заключен Дрезденский мир, потери земель и населения стали чрезвычайно значительными не только для правительницы, но и для вверенной ей государственной машины, уже во времена ее отца – пообтрепавшейся и дававшей серьезные сбои. Император Карл IV в эру экономического упадка, казалось, исчерпал все свои ресурсы. Администрация погрузилась в хаос, а казна была пуста.
Лорды Имперского совета, отвечающие за новую организацию экономики и выплату государственных долгов, месяцами ломали забитые пылью головы над тем, как же решить все проблемы махом. Граф Вильгельм фон Гаугвиц, бывший тайный советник Марии и ее действующий премьер-министр с солидной выслугой лет, несмотря на деловую хватку, не умел улаживать финансовые вопросы государства. В унисон кричали о помощи и реформы: торговая, сельскохозяйственная, армейская и образовательная.
В те времена непредсказуемых трудностей одним осенним утром 1746 года казначей Вензель Гаек, состарившийся на службе у покойного императора, объявился в доме графа Гаугвица для тайной аудиенции и обсуждения важных государственных вопросов – самый весомый из них и послужил зачином для этой истории.
