В течение последних нескольких месяцев, а именно – с июньской Святой Троицы по насущное время, перед зданием королевской казны появлялся загадочный старый мужчина благопристойного вида, всем известный как Эренготт Фридрих. Он предлагал сменять свои необычные золотые самородки на королевские монеты по очень выгодному тарифу; слитки, которые он приносил в кожаной сумке, имели форму горошин или грецких орехов, но при этом были очень изысканными с точки зрения чистоты пробы. Предложение Эренготта об обмене золота казалось крайне выгодным для казны, несмотря на сокращение содержания драгоценного металла в королевском талере.
Его последняя сделка на монетном дворе прошла, как водится, успешно, и он покинул его беспрепятственно. Однако за таинственным клиентом организовали слежку, и уже вскоре казначейство располагало информацией о нем. Выяснилось: Эренготт Фридрих – хозяин ночлежки и бани из города Родау, неподалеку от Вены. Служащие монетного двора изрядно подивились тому, что столь заурядный, на первый взгляд, человек заимел столько драгоценного металла, и решили, что здесь попахивает чем-то незаконным. Было высказано полушутливое предположение, что Эренготт как-то наловчился создавать свои слитки
– Известна ли вам хотя бы примерная география такой особенности? – осведомился у вардейна Гаугвиц.
– Нет, ваша светлость, – честно ответил тот, – и поэтому я позволил себе отколоть при помощи штихеля небольшой кусочек с вкраплением, без значимого вреда для самородка в целом. Возможно, мне удастся этот момент прояснить.
На этом доклад Вензеля Гаека тайному советнику более-менее подошел к концу. Граф Гаугвиц не без тщеславия отметил, что добрый казначей не подумал о третьей, наиболее вероятной возможности относительно тайны, окружающей банщика из Родау. Потом он покрыл голову «облаком мудрости»[86] и отпустил казначея, отметив его особое внимание к делам потенциально государственной важности и поблагодарив его за усердие.
Едва Гаека и след простыл, граф вышел к ждущей снаружи карете, забрался в нее и приказал везти его к императорскому дворцу. Проход туда ему давали в любое время без предварительных аудиенций: самого факта визита хватало для устроения скорого приема.
Когда граф Гаугвиц вошел в гостиную, Мария Терезия нежно качала на руках своего шестого по счету ребенка, недавно родившегося. Радушно встретив своего доверенного, она протянула ему наследного принца, и граф почтительно поцеловал младенца. Супруг Марии Терезии, Франц I, возился на ковре со старшими детьми, изображая лошадку, лихо «седлаемую» маленькими наездниками.
В такой вот непринужденной обстановке, без отрыва что от родительских радостей, что от государственных дел, король и королева выслушали доклад Гаугвица. Когда зашла речь о возможном пребывании на землях австрийских алхимика – «делателя золота», Мария Терезия, уложив младенца в люльку, прижала руку ко лбу и воскликнула:
– О, Пречистая Дева! Франц, если это правда – все наши проблемы, почитай, решены!
Король, все еще ползая по полу, глубокомысленно кивнул и ответил:
– Получается, так, Мари. Получается, так.
Лица обоих вдруг посерьезнели, и по итогам неожиданного вечернего совета супруги приняли решение: банщика из Родау Эренготта Фридриха нужно в ближайшие дни вызвать, не вызывая подозрений – например, за просрочку муниципального налога, – в налоговую контору и оттуда по-тихому, не привлекая лишнего внимания, отвезти во дворец, где граф Гаугвиц и другие уполномоченные лица подвергнут его перекрестному допросу.
В конце концов, поговорив о муниципальных налогах и сроках их уплаты, Франц пару раз почесал ухо и задумчиво протянул:
– Родау, значит? Сдается мне, это местечко уже фигурировало в финансовых отчетах. И в довольно хорошем свете. Но что-то не припомню, когда и где…
Его высочество так ничего и не вспомнил, впрочем. Назрели другие вопросы.
