Итак, в один прекрасный день банщик Эренготт Фридрих из Родау получил повестку с вызовом в налоговую инспекцию в Вене. В назначенное утро он исправно объявился по адресу – весь из себя безобидный с виду гражданин. Но вместо того, чтобы пойти в кабинет счетовода, Фридрих прошел, схваченный под руки двумя будто выросшими из-под земли здоровяками-солдатами королевской гвардии, к двери – приказчик даже не поднял на него глаз из-за своего стола. Миновав несколько коридоров, солдаты и конвоируемый оказались у черного хода, где их уже ждал крытый экипаж. Игнорируя всякое противление Эренготта, изумленно размахивавшего своими отчетами, сопровождающие запихнули его в карету и сами уселись с двух сторон. Экипаж резво понесся в неизвестность. Несчастный банщик с тоскливым видом и болью в сердце откинулся на сиденье. Но боль с тоской поутихли – им на смену пришли изумление и надежда, – когда, сойдя с каретных ступенек на конечной остановке их пути, Эренготт увидел перед собой благородные и грозные стены дворца.
Он вошел в здание, не узнав его и не найдя конца своим размышлениям; но вскоре, минуя вместе со своими спутниками лестницу за лестницей и залу за залой, понял, что едва ли через столь роскошные интерьеры его волокут в темницу. Наконец его усадили в очень богато отделанную комнату, где и оставили, к его вящему удивлению, одного. Эренготту, впрочем, не пришлось долго ждать: вскоре ведущая в предоставленные ему покои дверь отворилась, и мужчина в огромном пышном итальянском парике поманил его пальцем за собой. И когда добрый банщик вошел в соседнюю комнату и оказался в опасной близости к королю и королеве, он, как бы защищаясь от их парализующей властной ауры, повалился на колени и закрыл лицо руками, дрожа.
Сюрприз удался, как и планировалось. Однако трое достойных заговорщиков вскоре убедились – с оглядкой на впечатление, произведенное на банщика, – что честный мелкий буржуа из Вены, преклонившийся пред ними, не тянет ни на преступника, ни на алхимика. Опираясь на догадку, граф Гаугвиц поспешил спросить: по чьему же указанию Эренготт приносил на монетный двор золото? Он также призвал своего гостя, быстро сообразившего, в чем дело, держать предельно откровенный ответ перед лицом их величеств – как если бы он стоял перед лицом исповедника в церкви.
Эренготт Фридрих, понявший, о чем речь – мужчина не глупый, но и не способный на смелую изобретательность, – предоставил им правдивый, хоть и состоящий из взвешенных суждений, отчет.
Золото, по его словам, действительно перепало из третьих рук и было передано ему исключительно для обмена. Хозяин богатства, по-видимому, был человеком благородным, честным и добродетельным. За это Эренготт готов поручиться, ибо он лично принимал этого состоятельного гостя в Родау. Бок о бок они прожили полгода, и за все это время у банщика ни одного нарекания к нему не возникло. Стоило отметить: гость, представившийся господином Зефельдом, обладал имперским патентом химика и правом производить малярные материалы и красители для одежд. С этой торговой деятельности он пунктуально уплачивал две тысячи пятьсот флоринов налога в месяц – то есть за полгода на глазах у Эренготта он вычел из доходов более двенадцати тысяч флоринов в пользу государства.
Тут король, хлопнув себя по бедру, воскликнул, заглушая банщика:
– Вспомнил! Вспомнил! – В ответ на вопрошающий взгляд супруги его величество пояснил: – Господин Эренготт говорит правду. Как раз полгода назад мы выдали – в ответ на прошение – патент некоему химику Зефельду на производство различных составов… и, чтобы мы охотнее пошли на эту уступку, химик пообещал отчислять тридцать тысяч налога в год – во флоринах, разумеется. Немного чрезмерно, согласен, но он ведь сам предложил нам такое условие. – Тут король многозначительно взглянул на Марию Терезию. Уж ей ли было не знать, что таким неслыханным налогом никогда не облагали частного фабриканта! По сути, сумма была эквивалентна одной десятой всех промышленных налоговых сборов на землях Австрии.
Банщик Эренготт, ни в коей мере не упустивший из виду впечатление, произведенное именем Зефельда на монаршую чету, почувствовал наконец-то твердую почву под ногами. Рассказ он продолжал с большей, чем прежде, уверенностью и даже с какой-то теплотой.
