Итак, большую часть времени, проведенного в Родау, Зефельд посвящал кропотливым трудам в лаборатории, оборудованной на чердаке дома. Он не наживал себе этим врагов и не создавал неудобств – напротив, явил себя сострадательным благодетелем и помощником нуждающихся. Истинный христианин – иначе и не скажешь! Его нередко спрашивали, что за опыты он ставит, и интересовались успехами фабрикации красок – надо думать, самыми обширными, раз господин мог позволить себе отчислять в казну две с половиной тысячи флоринов ежемесячно. Когда тот ничего конкретного не выдавал, вопросами засыпали уже Эренготта: от какого такого торговца получает он в оплату не чеканные монеты, но цельные слитки золота? В какой-то момент, проявив искренность, банщик выдал, что о красках речи, по-видимому, никогда и не шло, а досточтимый господин Зефельд производит на чердаке исключительно чистое золото; драгоценный металл получает он из олова, расплавленного в тигле с небольшим добавлением загадочного реагента – пепельно-серого порошка.
Королевская чета на этих словах зримо занервничала, не сдержав возгласов удивления, – и граф Гаугвиц пришел им на выручку, с располагающей улыбкой попросив Эренготта обо всем поведать последовательно, не упуская из виду ни малейшей детали и не утаивая ни капли правды. При этом он придвинул ему кресло и лично усадил банщика из Родау туда – в столь обходительной манере, что очарованному этим жестом Эренготту показалось, будто он и сам задним числом стал принадлежать к королевскому роду. С трепетным сердцем он продолжил повествование, возвратившись к началу знакомства с Зефельдом.
По всему выходило, что господин Зефельд – воспитаннейший человек; на вид ему не дашь больше тридцати пяти лет, изъясняется он на диалекте Верхней Австрии, отличается степенным и чутким нравом. Он объявился в Родау где-то под конец апреля и снял комнату напротив бани – чтобы чаще ее посещать. Баня находилась в удобном, живописном районе, где почти всегда царила благотворная сонно-пригородная тишина, и эти преимущества не раз и не два были отмечены Зефельдом в разговорах с Эренготтом. Именно красоту и покой прежде всего хотел обрести в жизни Зефельд – в силу возраста и затворнического интереса к химии; неудивительно, что он задержался в городе на такой солидный срок. С ним было легко улаживать все арендные вопросы, так что вскоре отношения Эренготта и Зефельда стали поистине добрососедскими, в высшей степени безоблачными.
К несчастью, в то время Фридрих был уже вдовцом, и все хозяйство легло на плечи его старшей дочери Марии – девушки, не достигшей и двадцатилетия. Она, впрочем, ловко управлялась с домом, в то время как ее младшая сестра Тереза, совсем еще ребенок, усердно ей помогала. Фридрих Эренготт без ложной скромности отмечал, что дочки – лучшее, чем только могла наградить его по жизни покойная супруга.
Господин Зефельд, проявив со своей стороны крайнюю добросердечность в общении с детьми Эренготта, быстро завоевал и их расположение с симпатиями, потому они с самого утра уже были на ногах, чтобы оказывать ему посильную помощь. Вскоре он стал пускать Марию убираться в лабораторию – поистине исключение, ибо посещение этого места кем-либо другим он не приветствовал. Мария долго молчала о делах господина Зефельда, но однажды, когда стояла уже поздняя весна, она взяла с собой сестру в соседний лес, чтобы собрать там корни определенных растений – по поручению их арендатора и в соответствии с его инструкциями. Подобное уже едва ли могло потребоваться обыкновенному химику, но не оставалось сомнений: этот материал ему необходим для все тех же таинственных изысканий над тиглем.
Наконец, по прошествии первых четырех недель, когда подступил срок платить за аренду, господин Зефельд позвал банщика в свои покои и вручил ему тканый мешочек с золотыми слитками.
– Прошу простить за столь экстравагантный способ покрытия расходов, – извинился он. – Надеюсь, он вас устроит: все это можно с легкостью обменять в Вене на валюту.
Тем же вечером Мария поведала отцу – в анекдотической манере, но не без суеверной опаски, – как несколько дней назад, поднявшись к господину Зефельду, чтобы убраться в его лаборатории, она с порога заметила тигель. В нем, на самом дне, блестела пластинка из чистейшего золота. Не сумев сдержать любопытства, Мария попыталась поддеть пластинку специальной лопаточкой, но как раз в этот момент хозяин вернулся – и поймал ее за этим занятием. Нисколько не гневаясь, он объяснил ей происхождение сокровища – и тогда у нее не осталось сомнений: этот человек – истинный адепт герметического искусства и самый настоящий мастер-златокузнец. Мария сразу с тревогой осведомилась, не знается ли мастер Зефельд с нечистой силой. Тот лишь рассмеялся и сказал, что вся его работа – это наука и силы природы, и ни о каких вмешательствах потусторонних эмиссаров речи быть не может. Показав ей маленькую шкатулку из слоновой кости, он пояснил, что порошок, до краев ее наполнявший, – реагент, на чье создание он затратил немало сил, истинный триумф всех его трудов.
