– Создать нечто подобное, – добавил он, – и сохранить в тайне способен лишь очень бескорыстный ученый.
На прощание он пообещал ей продемонстрировать при следующей встрече настоящий процесс трансмутации металлов.
С тех пор отношения между Зефельдом и Марией изменились. Из простой уборщицы его комнаты она превратилась в прилежную лаборантку; и из дальнейших слов почтенного господина Эренготта можно было понять, что между его дочерью и адептом установились искренние доверие и дружба – по-отечески чистые отношения благородного господина и юной добропорядочной девицы.
Но прошел месяц, как сказал банщик, когда он впервые стал свидетелем – по желанию дочери и специальному приглашению Зефельда – сего таинственного процесса. Ибо Мария была весьма заинтересована в том, чтобы ее отец лично подтвердил: в работе ее старшего товарища не было ничего противозаконного или противоречащего святой религии. И да, в этом он мог поклясться перед распятием и обоими господарями: дело его дочери является наукой – и ничем более.
Живое волнение охватило трех достойных особ, терпеливо слушавших гостя, и Мария Терезия взволнованно воскликнула:
– Полагаю, Франц, черт, прячущийся на дне тигля алхимика, не должен чинить нам больших проблем: мы-то всякого повидали, сражаясь с дьяволом, засевшим в Потсдаме[87]!
Король Франц, с уважением к сидевшему перед ним подданному, ответил достойно:
– Я полагаю, любой демон золота хорош, если сделать из него умножителя богатства империи по благословению его апостольского величества.
Граф Гаугвиц откашлялся и взял на себя смелость далее расспросить банщика о самом процессе превращения металла. Тот пояснил, что у Зефельда в шкатулке из слоновой кости, которую он всегда носит с собой, есть не только серый порошок, но и крохотная серебряная ложечка, размером где-то с мочку уха. Он берет две ложки порошка и высыпает их на кусок вощеной бумаги, а затем катает бумагу в шарик. Этот шарик он бросает в тигель с оловом, и материал, контактируя с реагентом, сперва дает ярко-красное, а затем – ржаво-рыжеватое свечение. Кипящую и полыхающую массу адепт переливает в холодный базальтовый сосуд, где она, быстро остывая, сияет сперва красноватым, затем желтоватым и, наконец, золотым цветом. Так перелитое олово превращается в чистое золото.
– Не могло ли все это быть результатом иллюзии, ловкости рук или какого-то другого мыслимого мошенничества? Скажем, тигель был ловко заменен на другой, содержащий золото загодя… ну или золото было смешано с неблагородным металлом… или он мешал смесь полым стержнем с сердцевиной из золота? – перебирал возможные варианты подлога критически настроенный граф.
Эренготт Фридрих поднялся из своего кресла, мужественно встал перед изумленными супругами-монархами и воскликнул:
– Клянусь телом Христовым. И даже если бы Бог сошел с небес и сказал: «Фридрих, ты не прав, Зефельд не может делать золото», – я бы ответил: «Бог, это правда, и я убежден в этом так же твердо, как и в том, что Ты сотворил меня».
Государи очень растроганно посмотрели друг на друга, и король Франц вопросил:
– Неужели тридцать тысяч флоринов в год за смешивание красок – преувеличенная жертва?
– Знаешь ли, – вдруг заметила Мария Терезия с внезапной серьезностью, – если речь об изготовлении золота – эти деньги представляют собой
Граф Гаугвиц улыбнулся. Банщик Фридрих испугался этой перемены тона. Но было слишком поздно. Доверительный разговор с их величествами был окончен. Воздух в зале для приемов ощутимо похолодел. Граф открыл дверь и подал знак расстроенному гостю. Тот с неловкими поклонами удалился к двери, и далее его сопровождали те самые солдаты, в свое время приведшие его туда. Его провели по очень длинным коридорам, вверх и вниз по лестницам, и в конце он оказался в скромной, но отнюдь не спартанской комнате. Судя по накрытому скатертью столу и застеленной чистым бельем постели, пребывать ему здесь предстояло долго. Дверь за ним закрыли, послышалось щелканье двух засовов, и господин Эренготт Фридрих остался один на один с кувшином вина и едой.
Тем временем в доме банщика в Родау, почти в то же время, когда уехал хозяин дома, произошла значительная перемена. И почти в то же время, когда Фридрих оказался заключен в уютной комнате, и в этом случае все закончилось своего рода арестом. Но если взятый под стражу отец, несмотря на все предоставленные ему нежеланные удобства, был погружен в сомнения, и дух его становился беспокоен – здесь, в Родау, Мария осталась свободной от сомнений, окрепшей и счастливой в своем сердце; и никакая темница не смогла бы это у нее отнять.
