Но Зефельд оказался несгибаем. Он продолжал повторять, что не намерен давать здесь никаких обещаний, пока ему не предоставят безоговорочную свободу воли и действий. Но на сей акт высочайшей милости королева была готова тем меньше, чем дольше тянулись переговоры. Слишком много грубостей и угроз прозвучало; вероломство и даже жестокость хлестнули через край в намерении лишить алхимика тайны – так что совесть ее величества подсказывала: даже от освобожденного Зефельда, измордованного игрой в кошки-мышки, наивно будет ждать расположения.
Таким образом, нечистая совесть тирании закрыла единственный путь к пониманию, коим Зефельд был склонен следовать. Ко всему примешался гнев Марии Терезии – и второй допрос закончился жестокой угрозой пыток в случае, если секрет реагента не будет подробно изложен. Смерть советника Иолифьева также пообещали приравнять к умышленному убийству – то есть дело запахло виселицей.
Сей недостойной силовой манипуляции и попранию справедливости Зефельд мудро противопоставил мужество духа. Тактика Гаугвица, изначально нацеленная на устрашение, дала сбой. От угроз надлежало давно уже перейти к действию – иначе дипломатия графа и недовольство королевы приведут к болезненному банкротству монаршего высокомерия.
Сначала Зефельда за неподобающее поведение перед его королевским величеством подвергли порке. Следующим шагом должны были стать пытки – но до них не дошло.
Недостойное поведение правящей верхушки вскорости получило широкую огласку при дворе. Вскоре вся Вена говорила о деле – и о рецидиве средневекового варварства, в коем стали обвинять имперскую власть. Гаугвиц, и без того мало кем уважаемый, теперь стал объектом самых чудовищных нападок. Грозил разразиться скандал, и его позиция у власти пошатнулась.
Добрый и мудрый король Франц, с самого начала крайне несогласный с политикой всяческого стращания подданных и пытавшийся при всяком удобном случае напомнить супруге мораль мудрой басенки об убиенной курочке, так и не снесшей ни одного золотого яйца[91], теперь сожалел обо всем учиненном еще больше. Да и Мария Терезия тоже вскоре осознала: промахи уязвленной гордости все-таки сбили ее со светлого пути просвещенного деспотизма.
Пытки, грозящие Зефельду, было велено отставить – но так не осталось и призрачного шанса сломить стойкого алхимика. Его освобождение после стольких проявлений наглого самовластия также оказалось невозможным. Не оставалось иного выхода, кроме как томить его тюремным содержанием – до тех пор, пока не устанет.
Чтобы отвести скандал подальше от Вены, Мария Терезия перевела узника в крепость Темешвар в Венгрии. Там же имелась лаборатория со всем необходимым. В приказе насчет узника говорилось, что там он должен добыть золото для императрицы – или кончить жизнь в четырех стенах.
В крепости Темешвар Зефельд провел два года.
Командиром там был генерал фон Энгельсхофен – старый военный с большим опытом и порядочный человек. Старик одинаково уважал ученых и неученых – то есть совсем не уважал их до тех пор, пока они не носили королевскую мантию. Кроме того, он ненавидел шарлатанов, странствующих мошенников и алхимиков и на основании всего, что слышал о них в своей жизни, полагал, что все они – дети дьявола. А в дьявола генерал верил так же, как в Бога – и свой меч.
Так он получил загадочного каторжника, которому предшествовала репутация особо неохотного и упрямого адепта. Своей благой целью комендант поставил подавить волю и мужество сего адского исчадия.
С этой яростной уверенностью, как только перед ним оказался задержанный, полный решимости как можно скорее достичь намеченной цели, он зачитал ему то, что называл своими инструкциями: «По приказанию Его Императорского Величества всеми правдами и неправдами заставить преступника признаться в своих тайнах, чтобы он, представитель Его Императорского Величества, мог безоговорочно сообщить о его деятельности».
Но первое же столкновение старого коменданта крепости с потрепанным Зефельдом произошло совсем не так, как предполагал генерал. Старый вояка, вопреки всем оговоркам, осознал, что узник – честный, порядочный и храбрый малый; его не в чем упрекнуть, кроме как в обладании знанием, недоступном другим. Даже с этим знанием пребывал тот человек в печали и оставался до неприличия скромен: безо всяких гордости и тщеславия заявлял он, что его наука скорее бремя, нежели дар небес. Фон Энгельсхофен ухищрялся и так и этак, лишь бы вывести Зефельда на какой-нибудь неправедный искус, – и неизменно обретал в нем достойного беспорочника, схваченного почем зря. Проявление деспотии в его лице мнилось генералу темным пятном на репутации просвещенной государыни, каковой вояка представлял себе Марию Терезию.
