Все больше нравилось генералу общаться со своим арестантом, и все чаще он искал иных, помимо продиктованных уставом, поводов для встречи с ним; и все невыносимее делалось для него скрывать проницательные заключения о сложившихся вокруг Зефельда обстоятельствах. Наконец он решился на искренний разговор со своим пленником, словно тот был его старым добрым другом. Он сказал поболе, чем позволяли его полномочия и положение, отвергая все, что могло бы извинить венский двор, сваливая вину на интригана Гаугвица, шельму в королевском окружении. Он вновь и вновь, как любящий отец, просил Зефельда подумать о себе и своей жизни, а не об общем благе, и подчиниться воле королевы. Зефельд, в свою очередь, был полон благодарности генералу, словно тот был его отцом и защитником. Он держался спокойно и степенно и рассказал, что обнародование знаний, доступных ему, приведет к ужасным последствиям. Если стремление к нему продиктовано алчностью и корыстолюбием, даже если эти алчность и корыстолюбие исходят от монаршей семьи, иного ждать попросту не приходится.
Генерал, в свое время вкусивший финансовых трудностей венской жизни сполна, не нашелся, чем возразить Зефельду. Поиски легкого богатства казались ему греховным делом сродни ростовщичеству. Вдвойне странным и диким выглядело в его глазах, что на сей раз это самое злато из воздуха ищет не кто-то, а королевский дом. Итогом многочисленных бесед, проведенных с Зефельдом, стало то, что храбрый генерал фон Энгельсхофен решил представить свой личный отчет по «делу алхимика» в Вене, попросив аудиенции у Марии Терезии. Одного упоминания о предмете обсуждения хватило, чтобы запрос одобрили; он поехал в Вену и представил свой доклад перед государыней и ее мужем с такими энергией и искренностью, что, хотя и не сразу заслужив одобрение Марии Терезии, сходу завоевал расположение короля Франца. Некоторый конфуз все еще предстояло преодолеть в душах правителей, но и этого добился великолепный Энгельсхофен.
Вскоре под давлением Франца Мария Терезия издала указ, согласно которому нужно было простить химика Зефельда, честного фабриканта красок, за отказ от сотрудничества с королевским домом (раз уж отсутствие злого умысла в его поведении налицо), немедленно освободить его из крепости Темишвар и сопроводить в Вену с благонадежным почетным караулом для торжественной аудиенции у монаршей четы. Также следовало направить в Венгрию для сопровождения вышеуказанного Зефельда из Темишвара в Вену уважаемого господина Эренготта Фридриха из Родау. Их королевские величества, в свою очередь, с особой благосклонностью к возвращенному в Вену вышеуказанному Зефельду, обещают предоставить ему личную, превосходно оснащенную химическую лабораторию под полное распоряжение и берут на себя все расходы по ее содержанию. В этой лаборатории может он работать сколько и как угодно, свободный от чужих желаний и мнений. Свобода будет возвращена господину Зефельду с единственной оговоркой: не покидать Австрию. Ввиду важности, почтенности и ценности персоны химика, он будет снабжен охраной в лице двух господ, денно и нощно обязанных защищать господина Зефельда от любых угроз.
Получив этот указ, генерал фон Энгельсхофен направился обратно в Темишвар вместе с вызванным из Родау Фридрихом, коего лично сопроводил в Вену граф Гаугвиц.
Между тем в самом Темишваре условия заточения Зефельда усилиями генерала были устроены так комфортно, как только возможно. Ему разрешали покидать крепость вместе с приставленным надзорным и прогуливаться в городе – где он вскорости свел знакомство с одним венгерским вельможей, нередко гостившим в Вене по делам. Именно его Зефельд и попросил нанести не вызывающий подозрений визит в Родау, в дом Фридриха.
Когда алхимик прибыл в Вену, ему оказали теплейший прием. Король Франц лично сопроводил его в лабораторию, выделенную новому монаршему любимцу. С милостивого согласия супруги Франц избегал всякой попытки давить на гостя и теперь старался своим расположением добиться того, что не удалось взять силой.
Зефельд, в свою очередь, тоже выказал королевской чете почтение и расположение. Первым делом он пообещал посвятить в тайны производства красок направленных к нему королевских лаборантов, что всяко пойдет на пользу государственной монополии, – а сам он, дескать, будет довольствоваться тем, что казна обогащается с помощью его изобретений. Затем, как и было задумано, под влиянием составившего ему в дороге компанию Эренготта Фридриха из Родау Зефельд решил, что на фоне пережитых тягот он доверится обещаниям, данным королевским двором в отношении его златокузничества, и будет служить верой и правдой государству.
Таким образом, дело пошло на примирение.
