Хмурым зимним утром 1603 года в Страсбурге ювелир Гюстенхевер сидел у окна мастерской, склонившись над изящной работой, и вдруг вздрогнул от громкого трезвона колокольчика. Напротив него, в темном, отороченном мехом пальто, незнакомый ему покупатель суетливо оглядывался в поисках всевозможных колец и драгоценностей. Из представленных товаров один ему нравился больше, другой – меньше. Кое-что он выбрал и отложил в сторону – и в разгар этой деятельности сразу же завел разговор с ювелиром о ценности, значении и магической силе камней и металлов. Гюстенхевер, хорошо знакомый с такого рода знаниями – как и многие коллеги-эксперты того времени, – порадовался, что гость ему попался настолько образованный и, судя по косвенным намекам, сведущий даже в тех прикладных областях, что считаются заповедными, тайными. Потому-то он и вступил охотно в беседу. Наконец гость как бы мимоходом заметил, что ему не терпится найти для съема на короткое время тихую и уединенную мастерскую, где он имел бы возможность изготовить химическое средство; не располагал ли Гюстенхевер таким помещением – и не согласился бы он сдать его гостю?
В дальних покоях у Гюстенхевера взаправду была оборудована малая мастерская – с одним-единственным выходящим во двор окном, отгороженным густолистым каштаном от мира любопытствующих. Даже в зимнее время это дерево, чьи ветви густо укрывал снег, оставалось прекрасным заслоном.
Прельщенный щедрой оплатой, Гюстенхевер, недолго думая, согласился сдать гостю свою лабораторию на восемь дней. Он поставил лишь одно условие: чтобы тот, явно много сведущий в вопросах, касающихся определенных сплавов, поделился своими знаниями. На это незнакомец пообещал в полной мере удовлетворить любопытство ювелира – и, оставив на столе условленную сумму, в тот же день въехал к Гюстенхеверу. У него при себе почти не было пожитков, и на другие комнаты, даже на спальню, его интерес не распространялся. Только мастерская его и интересовала.
Восемь дней странный гость Гюстенхевера не показывался оттуда. Его скромный обед хозяин любезно оставлял у двери. Девятый же день незнакомец провел в комнате ювелира за оживленной беседой. На прощание он подарил Гюстенхеверу флакончик с эликсиром – итогом своих недельных работ. Также он назвал свое имя – Александр Сетон. Он говорил по-немецки с сильным чужеземным акцентом, указывающим на англичанина; позднее он отметил, что среди адептов известен под другим титулом, – и, так как в доме ювелира ему был оказан радушный прием, он считает Гюстенхевера своим другом и учеником, а посему доверяет ему этот титул, озвучиваемый лишь в узком кругу:
С этими словами шотландец встал и в сумерках покинул дом Гюстенхевера – так же внезапно, как и появился в нем. Гюстенхевер, совершенно сбитый с толку необычайными событиями нескольких последних дней, осмотрел маленький флакон с пурпурным зельем, оставленный ему Сетоном. К подарку прилагалась маленькая инструкция на пергаментном листе, где Сетон подробно описал, как использовать драгоценный реагент.
Хотя Гюстенхевер и счел подарок шотландца злой шуткой над бедным доверчивым ювелиром, он все же отправился в свою лабораторию и попытался провести эксперимент, описанный на пергаменте, в точности следуя инструкциям Сетона. Одна капля эликсира, добавленная в расплавленное серебро, окрасила металл в характерный цвет; превзойдя все самые смелые ожидания, опыт дал Гюстенхеверу золото высшей пробы.
Воистину, королевский дар!
Ювелир тотчас принялся за расчеты: используя все содержимое флакона, он сумел бы преобразовать в золото более тридцати фунтов серебра. Но славный дар не принес золотых дел мастеру счастья. Будучи человеком вполне состоятельным, он соблазнился не столько богатством, благодаря шотландцу беспечно брошенным к его ногам, сколько честолюбием адепта и головокружительными фантазиями, которым он предавался, вспоминая, что Сетон вроде как соизволил посвятить его в алхимики.
