Мюлленфельс нерешительно отступил на шаг, и по его лицу пробежала предательская дрожь. Герцог Фридрих заметил это и лишь рассмеялся. Он сердечно протянул алхимику руку, которую тот благоговейно прижал к губам, и искренне произнес, то темнея, то светлея августейшим лицом:
– Формула – ваша, я знаю это. Золото ваших знаний и умений, как никакое другое, выдержало испытание временем, и с моей стороны было очень правильно довериться вам. Поскольку у вас не было секрета, вы не утверждали, что он у вас есть. Вы смиренно ждали, обещали скромную выгоду – и давали скромную выгоду. Но теперь секрет открыт, работа привела к конечной цели – можно смело покрыть позором хвастливого поляка. Таким, как он, подобные открытия не являлись и во снах!
Мюлленфельс побледнел и неумело попытался это скрыть. Но герцог даже не заметил перемен в алхимике, воодушевленно продолжая речь:
– То, что Сендзивой обещал нам, он не мог показать иначе, чем с помощью образца эликсира, где-то им украденного, – вот что я склонен думать! А вы, мой друг… вы взяли и сделали чудо у себя в лаборатории! И это ведь даже не лучшая лаборатория в этих землях – смею признать! И это лишь первые успехи… о, верю, вы продолжите работу и достигнете успехов, даже не снившихся хвастуну-поляку. И если ваша первая работа закончилась такой удачей – уже предвкушаю, какими же будут следующие достижения! Вы получите лучшие комнаты в моем замке и столько славы и почестей, сколько способны вынести ваши плечи. И я даю княжеское слово, что до самой смерти буду защищать вас от всех бед и несчастий, от всяких посягательств сильных мира сего. Я и все мои земли отныне покорно служат вам. Теперь давайте отправимся отдыхать, ведь радостные дни подчас не менее утомительны, чем горестные…
Зловещий звук сотряс комнату, когда герцог произнес эти слова. В крайнем смущении Мюлленфельс бормотал бессвязные благодарности. Блестящий пот заливал его лоб, когда он наклонился и еще раз поцеловал обе протянутые руки своего господина. Звук неясной природы прозвучал еще раз, пустив эхо гулять под сводами.
– Да что у вас тут так шумит? – возмутился герцог, испытующе озираясь по сторонам.
Мюлленфельс, доведенный до полубессознательного состояния натиском ужасных дум, пошатываясь, вскочил на ноги с искаженным лицом и выпалил наугад:
– Милостивый господин, я полагаю, лопается от жара стекло. А что, если это был мой сосуд?.. Позвольте мне носить его с собой: пары, стоящие в лаборатории, могут испортить свойства реагента…
Но герцог неумолимо вырвал сосуд из цепких пальцев, не оставив хитрецу никакой возможности его забрать.
– Будьте покойны, Мюлленфельс: сосуд цел. Разберитесь со стеклом и занимайтесь дальше своими изысканиями. Первый опытный образец будет храниться у меня в полной безопасности. Спокойной ночи – или, скорее, доброго утра! – Сказав это, герцог вышел, в руках крепко сжимая заветный сосуд – трудную добычу минувшей ночи.
Вскоре за дверью его опочивальни загремели засовы.
Придворный алхимик обессиленно привалился к стене лаборатории и опустил руки. Дрожь за дрожью пробегала по телу несчастного самозванца, и камердинер Эварист, тайно покачивая головой, наблюдал за столь жалким поведением человека, которого только что осыпали словами чести.
Мюлленфельс более не смог вернуться к башне, где он оставил своих людей ожидать возможного возвращения Сендзивоя, – собственно говоря, ему не давали шанса покидать замок в принципе. Как иной раз способен угнетать яркий свет солнца над головой, так лучи милости Фридриха, сгустившись над Мюлленфельсом, сплелись прочной золотой клеткой. В присутствии господина он знал, впрочем, как подавить в себе беспокойство и вести себя беспристрастно – с новообретенным достоинством истинного адепта. И когда он выходил к толпе придворных, чествовавших его как первого фаворита герцога, в его осанке и манере держаться проступала заносчивость, свойственная низкородным людям, забравшимся на жердь повыше. Окончательно отказавшись от мыслей о побеге, он решил насладиться пусть и кратким, но ощутимым величием при дворе.
